Потом, вскоре после смерти Марлен, Мария Рива прислала мне экземпляр книги, которую она написала о своей матери, не сказав ей об этом. Однако Марлен всегда обо всем догадывалась. В одном из ежедневных телефонных разговоров с ней она уведомила дочь, что прослышала кое-что об этом ее проекте. Мария сказала в ответ: «О! Получится совсем не так, как в „Дорогой мамочке“», напоминая о книге, написанной Джоан Кроуфорд о своей матери и полной ужасных обвинений.
В книге Марии Рива я прочла лишь последнюю главу, рассказывающую о жизни Марлен Дитрих в Париже. Сколько же там ошибок! Да и, кстати, откуда ей было знать, как ее мать жила в Париже? Мария никогда не бывала там, за исключением двух-трех недель в году с большими перерывами. Она виделась с матерью не чаще. Меня это привело в ужас. Нельзя не упомянуть и о вступлении — в нем она указывает: «Мир должен узнать правду». Я тотчас же возразила ей: «Мир узнает правду. Но это не обязательно будет ваша правда». Я порвала с ней. К счастью, Марлен Дитрих, так обожавшая дочь, умерла, не прочитав ее книги. А я, несмотря ни на что, чувствую жалость к Марии! Она пыталась стать актрисой по примеру матери, но не добилась успеха. Да ведь я уже говорила — как в этом преуспеть, если ты дочь легенды кино, равных которой не было?
Никто не испытал на себе верность этих слов генерала де Голля больше, чем Марлен Дитрих. Эта фантастическая красота (я уже говорила, что она еще в свои семьдесят шесть выглядела ослепительно), эта женщина, столь фотогеничная и роскошная и в обыденной жизни (чем не могла похвастаться ни одна из актрис, даже если они были кинозвездами), эта воплощенная мечта позабыла, что тоже создана из плоти и крови и не готова к невзгодам закатной поры, хотя и переносила ее муки с большей выдержкой, нежели большинство смертных. Вот почему когда она наконец это поняла, то принялась часто повторять в разговорах со мной: «Я ведь женщина, я знала мужчин, знала любовь, но я хочу, чтобы от меня в этом мире осталась только моя легенда». Она больше не смотрелась в зеркало. Хотя она всегда открещивалась от мифа, созданного Штернбергом, или, по крайней мере, так утверждала под конец жизни, ей, разумеется, было ясно, что даже фильмы невысокого художественного качества облагораживало одно ее участие в них. И вот, подобно настоящей фее, она творила из своего участия сказку. А всякая сказка требует вымысла, вот почему во всем, что ей приходилось говорить или писать, часто находили противоречия. Указывать ей на эти противоречия смысла никакого не имело — она попросту отмахивалась. Я же могу полагаться лишь на то, что видела и слышала сама, при этом никогда не исключая определенных неточностей. Я имею в виду неточности в правдивости или достоверности всего того, что Марлен могла доверить как мне, так и еще кому-то, прежде всего своей дочери Марии. Могу сказать, что, по-моему, ее физические недомогания и первые признаки слабости начались с несчастного случая, произошедшего в Германии, в Висбадене, где она в 1960 году выступала с концертом. До этого момента она оставалась невероятно молодой, без труда задирала ногу очень высоко в окружении дюжины девиц кордебалета, которые как раз старались не слишком усердствовать с поднятием ног вверх в пляске. Да и зачем так усердствовать? Разве любое зрелище не есть частично оптическая иллюзия? Она села верхом на стул в смокинге и цилиндре «шапокляк», в той же позе и том же костюме, которые принесли ей славу после выхода фильма «Марокко», и спела «One for my baby». Выходя co сцены после исполнения этой песни, она, по-видимому, направилась за кулисы, и тут ее ослепил луч прожектора. Увы, она не рассчитала точного расстояния, оступилась и упала со сцены. Пол под ней провалился. Она сильно ушибла плечо.