Берт Бахарах был ее спутником в мире музыки и, вероятней всего, в жизни также; во всяком случае, она всегда говорила о нем со страстью и восхищением. Вечером ее стали мучить боли. Ночью она не могла заснуть, и, едва рассвело, они поехали в больницу. Рентген показал перелом плечевой кости, к которому она поначалу отнеслась легкомысленно, однако состояние все ухудшалось. Марлен упрямо твердила, что нет нужды накладывать гипс, а хватит простого бинта, с чем не соглашался Бахарах, который был всецело озабочен случившимся. Но как можно спорить с «самой» Дитрих, — как сама она всегда называла Грету Гарбо: «„сама“ Гарбо». Прошло время; ей пришлось пережить и другие падения, причиной которым были хрупкость костей, ее небрежное отношение к себе и… алкоголь! В январе 1980 года она снова упала, и гораздо страшнее. В клинику мы ехали вместе. Но это был уже ее последний выход на сцену, больше она с постели не вставала. И это я, а вовсе не Мария, хоть она и приписывает это себе в своей книжке, — я попыталась сделать так, чтобы Марлен Дитрих пила поменьше виски, сперва разбавляя его водой на треть, а потом уже и наполовину: я смешивала виски с водой, переливая скотч в бутылки из-под итальянской минералки, потому что они были из непрозрачного стекла. Она ничего не замечала. В клинике врач, отведя меня в сторонку, сказал так: «Я только что разговаривал с ее дочерью, и она многое успела мне рассказать о своей матери. Она уже перенесла две операции, после которых никогда не восстановится. А сейчас у нее еще два перелома». Потом мы с ним вышли из его кабинета, и Марлен он сказал: «Все должно срастись само по себе. Вам надо оставаться в постели и лежать не шевелясь столько недель, сколько это будет необходимо…»
Подумать только — потрясающие ноги Марлен, так прекрасно ей послужившие, принесшие и честь, и славу, и репутацию большого таланта, не способны больше держать ее тело… Кто это замечал? Еще с 1970-х годов, с первого падения в Австралии, Марлен прихрамывала. Обувь она могла носить только с выравнивающими походку супинаторами, которые делали по особому заказу. Она боялась рисковать, боялась потерять равновесие; на улице, на сцене… По условиям контракта пол на тех сценах, где ей предстояло выступать, должен был быть отполирован до блеска. И она ни разу не возразила, во всяком случае при людях. Как истая немка, привыкшая подчиняться порядку, она выполняла все предписания врача. В постели лежала не двигаясь. И не жалуясь. Но совсем иначе дело обернулось, когда наступил период реабилитации! Она доверилась заботам кинезитерапевта. Тот прописал ей сапоги, чтобы заставить ее ходить. Но ее больше не держали ноги. Каждый шаг доводил ее почти до обморочного состояния. Она плакала, но не говорила ни слова. Потом Марлен отказалась от такого неэффективного и садистского лечения. Тогда она и решила, что никогда больше не будет ходить. И ни разу не нарушила зарока.
В ее квартире на авеню Монтень было что-то вроде международной аптеки. В самом деле, она покупала свои драгоценные таблетки оптом или просила ей отовсюду привозить, чтобы потом раздавать друзьям — смотря у кого какая болезнь. Посылала амфетамин Роми Шнайдер, которую очень любила. С отличавшей ее остроумной изобретательностью, со своим вкусом к интригам и мелким безобидным мошенничествам (эти слова очень точно выражают обаяние ее характера в те годы, когда все еще было хорошо), она попросила меня отнести Роми экземпляр мемуаров, а внутрь упрятала упаковку с лекарствами; книга была вся выпотрошена изнутри и походила на шкатулку, а о том, что в ней лежало, не подозревал вообще никто, что уж говорить о спутнике жизни несчастной Роми…
По утрам она пила чай без сахара. Ей приносили все необходимое для утреннего туалета — а она уже знает все забавные новости, кто с кем ушел, кто о ком что сказал… Марлен меняла белье и дожидалась меня с видом, достойным императрицы в изгнании, по-прежнему свысока взиравшей на тот мир, в котором она когда-то царствовала. Она ненавидела срезанные цветы, но каждый день получала их со всего света… как и я — ведь они всегда доставались мне.