Она обожала Пиаф и ненавидела Гарбо. Существует ее фотография, где она — свидетель на бракосочетании Пиаф и Жака Пиля, в свое время певца очень известного, и Марлен там бесспорно выглядит символом красоты, изящества и дружбы. О дружбе она говорила вот что: «Смысл этого слова понимают очень немногие. Понимал Хэмингуэй, понимал и Флеминг. И еще Оппенгеймер, да что там, всех не перечислишь. Дружба очень близка к материнской любви. К братской любви, к вечной любви. Любви чистой, о которой мечтаешь, которую всегда желаешь, и это не амуры всякие любовью прикинулись, нет, это чувство чистое, ничего не требующее и при этом высшей пробы. Дружба объединяет больше людей, чем любовь. Она свята и драгоценна. Она объединяет солдат, идущих в бой, цементирует силы для борьбы, она воспламеняет нас, даже когда наши цели неясны. Для меня дружба — самое драгоценное из всего, что есть на свете хорошего. Кто отрекается от дружбы, обнаруживает, что он отвержен, забыт, навсегда удален из круга друзей. Вот как это просто. Те друзья, что обманывают вас, — они, осмелюсь сказать, обречены на смерть, и вечно они будут спрашивать самих себя, отчего их голос так и не в силах обрести своего эха. Я презираю их; это отбросы из отбросов. Как только вы получили благословение дружбой, пожалуйста, извольте свято повиноваться ее законам. Какими бы ни были условия, надо послушаться. Безмолвно ли, или словами, но чтить правила дружбы необходимо всегда».
Она изъяснялась решительно и безапелляционно, но при этом весьма легко было указать ей, что она бывает и не права. Да бывала ли она, впрочем, не права? Еще с 30-х годов люди провозгласили ее божеством, и такие суждения не сильно изменила и новая форма сотворения кумиров, какую изобрел кинематограф. В ее возрасте, обремененная славой, уставшая от известности, она имела право желать оставить в душах свой след; однако ее творческий путь актрисы значил в этом меньше, чем сама ее личность. Такова она, судьба звезд. Ночью на небе появляется одна из них. А утром не ищите ее больше — она исчезла. Но случается и так, что ее свет продолжает сиять сквозь века и по-прежнему осеняет своим блеском людей, уже не способных лицезреть ее. Во всем, что касается Гарбо, я ограничилась бы тем, что слышала про нее от Марлен. Гарбо тоже царствовала в темных кинозалах; более того, она царствовала в то же самое время, что и Дитрих! Думаю, Марлен просто ей завидовала. Послушать ее, так Гарбо отличалась гнусной скаредностью, подсчитывая на блюде с завтраком кусочки сахара и бросая горничной обвинение, что одного, дескать, недостает. Больше всего Марлен раздражало, что Гарбо очень рано в своей карьере вложила деньги в недвижимость. Она владела множеством домов в Лос-Анджелесе, и они приносили ей огромные доходы. В Париже Дитрих жила в съемной квартире. Разумеется, она тоже могла сделать приобретение, тоже вложить деньги; ей отсоветовали это делать… У нее ведь была та квартира в Нью-Йорке… Надо сказать, что деньги были для Марлен Дитрих запретной темой. «У меня на родине, в Германии, никогда не говорят про звонкую монету, да ее ни у кого и нет. В Голливуде никогда не говорят ни о чем другом. Поиметь, поиметь, это всегда оскорбляло мой слух. Я могла бы сколотить состояние. Разве я похожа на таких, кто только и мечтает разбогатеть?» Результат — она умерла почти в нищете. Да, старость — это кораблекрушение. Особенно когда она протекает в большой бедности.