Другой из ее великих секретов, таимый ею до последнего часа, касался ее брака с Рудольфом Зибером. Разумеется, ее друзьям было прекрасно известно, что Марлен Дитрих замужем, что муж приходился отцом ее дочери (да ведь людям «положительным» это казалось совершенно естественным) и что хотя она очень давно уже его не любила, но сохранила чувство нежной привязанности, соединявшее их еще с 1923-го — года их женитьбы! А вот публика не знала, что Руди с Марлен никогда не разводились и что мадемуазель Дитрих по документам называлась мадам Рудольф Зибер — я уже говорила, что этим именем она часто подписывала свои письма. Трудное постоянство для неверной жены. Руди был театральным администратором, кто-то говорил — ассистентом на киносъемках, — очень красивый, он добился от Марлен, чтобы во время экономического кризиса, поразившего Германию после Первой мировой войны, она бросила работу и занималась только мужем и дочкой. Достаточно вспомнить хозяйственные способности Марлен, чтобы понять, что такой образ жизни не вызывал у нее слишком большой неприязни. Увы! Необходимость диктует свои правила. Супруги Зибер нуждались в деньгах, и нищете тех лет мы и обязаны ночным и таким возбуждающим образом Марлен — танцовщицы и певицы! Малышку-дочь супругов — Хайдеде, позже ставшую Марией, — надо было кормить. Ради нее Марлен и стала покорительницей берлинских ночей, где, в мишурном блеске сиюминутного успеха, развлекалась, а сказать по правде — трудилась. Все, чем прославилась магическая столица экспрессионизма в те ревущие двадцатые, ее горький смех, ее легкие деньги, ее жадные до любви мужчины; все, что Берлин черпал из своей собственной легенды, — все желала иметь и имела тогда Марлен. Она всегда добивалась, чего хотела, — и даже когда, уже старая и больная, испепеляла меня одним из своих знаменитых взглядов, от которых существо мое содрогалось.
Еще один секрет Марлен — превращение квартиры в доме 12 по авеню Монтень в гудящий непрестанной жизнью улей, при том, что туда почти никому не было позволено входить. Она не разыгрывала сцен из «Бульвара заходящего солнца»; жизнь ее не была пронизана патологической атмосферой, поскольку она позволяла миру проникнуть в себя с помощью всех мыслимых способов коммуникации, известных современному обществу. Она не ломала комедии, делая вид, что забыта и с каждым днем все больше впадает в безумие, как героиня Глории Свенсон в гениальном фильме Билли Уайлдера! Еще раз повторим это — ведь тут и кроется главная тайна ее ухода, — она запрещала фотографировать себя («Меня уже достаточно нафотографировали» — так она это объясняла), поскольку поклялась себе остаться в нашей памяти в облике Голубого ангела, а не беззубой старухи. Есть знаменитое изречение Жана Кокто о Марлен: «Ее имя начинается как шепот ласки, а заканчивается как удар хлыста». О да, до самых последних дней Марлен Дитрих подтверждала это точное наблюдение. Я получала от нее и шепот ласки (словесный), и удары хлыста (интеллектуальные). Я, тогда еще здоровая и полная сил, едва успевала следовать за ритмом, задаваемым ею — прикованной к постели! Она, как никто владевшая мастерством сценического выхода — и на сцену, и просто на кухню, — сумела и подмостки жизни покинуть с изяществом эльфа, понемногу отступающего перед другими бабочками, ослепленными тем светом, каким искрится одаренная душа в смертный час. Беспрерывно говоря по телефону — сама ли звонила, или звонили ей, — непрестанно разбирая неиссякавшую корреспонденцию со всех концов света, всегда в курсе всех новостей, какие только могла узнать из множества журналов и газет, со всех сторон осаждаемая журналистами — и часто становясь жертвой беспринципных прощелыг, старавшихся обманом проникнуть в ее последнее интимное убежище, — Марлен Дитрих успешно совершила этот подвиг — уйти, оставшись, и заставив слушать себя, хотя сама жила молча! Если позволительно упомянуть здесь о Гарбо, то мне кажется, что судьбы обеих, долгое время противостоявшие друг другу, стали развиваться параллельно. И та и другая обязаны славой одному фильму. У Гарбо это «Безрадостный переулок», у Дитрих — «Голубой ангел»; одному мужчине — у Гарбо, был Пабст, у Дитрих — Штернберг; обе заслуживали прозвания, которое носила только Гарбо, — Божественная; обе умерли одинокими и заброшенними, погрузившись во мрак после того, как их озарил самый лучезарный свет, о каком только и могли мечтать обе актрисы. Было отчего возненавидеть друг друга.