– Хорошо. Хотя напрасно, питание у нас отличное, я бы сказал – гвардейское. Лейб-гвардейское! – Толстый палец указал в потолок. – По старым цековским нормам. Это же цековский был санаторий.
– Спасибо, спасибо, – по привычке поблагодарила мать и искательно, робко глянула в лицо доктору. – Мне бы Бореньку… Поезд… – Она сбилась, затеребила ручки сумки, коричневой, в мелких трещинах.
– Сейчас у него прогулка. Вас проводят. И помните – позитивные новости, отличное настроение, оптимизм – главное лекарство.
Полный, массивный санитар – или фельдшер? – разбери поди, наверное, больничное ест, от Бореньки, – вывел ее в парк. Сосны под солнцем пахли светло, ясно, и ветерок с моря чудный. Замечательный санаторий. И дорогой. Она видела объявление в кабинете врача, о продаже путевок. Для богачей, кому еще осилить столько? Но Бореньке бесплатно, от администрации. Это сколько же выходит – за три срока? – она зашевелила губами, подсчитывая, но санитар удивительно легко для его сложения тронул за плечо, указал на широкую спину:
– Ваш сын.
Он шел впереди, немного сутулясь, и голова его, стриженная почти наголо, повернулась на ее зов вместе с туловищем. Шею застудил, похоже, купается в море, а оно холодное.
– Мама! Ты здесь?
– Приехала, приехала, Боренька. – Она хотела его обнять, но удержалась, вон какой взрослый, большой, застесняется, взяла за руку. А все-таки похудел, чуть-чуть, но похудел, здоровой, жилистой худобой. И кожа загорелая, ни прыщика.
Туча прикрыла солнце, и сразу ветер озлился, стало прохладно.
– Идем в беседку. – Сын провел ее, поддерживая под локоть, и матери сразу стало спокойно, надежно. Стоило ехать, чтобы увидеть – взрослого, здорового, ничуть не больного. Что и осталось – долечат. Ох уж эти соревнования…
Они говорили беспорядочно, сумбурно, перескакивая с одного на другое, мать старалась следовать наказу доктора, но хорошие новости быстро кончились, и тогда она раскрыла сумку:
– От старых кур. Новые, я полсотни взяла, один цыпленок подох, – правда, не раньше твоего возвращения нестись начнут. Ты ведь побудешь дома до нового семестра?
– Посмотрим. Побуду, наверное. – Сын развернул обернутое газетным клочком яйцо, осторожно надбил, снял скорлупку и проглотил, смакуя.
– Свежее.
К концу разговора Боря выпил весь десяток. Мать совсем успокоилась, ладно со здоровьем. Он всегда так, неделю может не есть яиц, две, а потом разом – дюжину. Обязательно свежих.
Она взглянула на часы.
– Ох, Боренька, мне назад собираться. Расписание такое, поезд раз в три дня ходит, а на самого разве оставишь хозяйство надолго? – Она заметила, как поморщился сын на «самого». Не сошлись они с отчимом.
– Давай порядок наведем. – Сын поднял с пола бумажки, те, в которые заворачивались яйца. – Когда поезд-то?
– Через час. Пока до станции дойду, запасец нужен, мало ли… Я бы задержалась, да разве сам справится… – Она умолкла. Два медведя, сын да отчим. Не уживаются. Она почти силой вырвала последний клочок, скомкала, сунула в карман кофты. – До свидания, Боренька. – Не сдержалась, обняла, расплакалась.
– Да ладно, ладно. – Сын вывел ее из беседки. – Ты напиши, если что… И я напишу. Или приеду.
– Раиса Алексеевна, – позвал санитар. Ишь, запомнил. – У нас машина до станции идет, подбросим.
– Иди, иди, – подтолкнул сын мать.
– За воротами машина, серая «волга», – подсказал санитар.
Она спешно передала сыну кулек помидоров, зеленоватых, твердых, дозреют, глянула в глаза и пошла быстро к выходу.
Не простил, так и не простил, что второй раз вышла замуж. С Егором, новым мужем, словом не перемолвился, словно и нет его, Егора.
Не сошлись. Завернув за кусты, она украдкой, таясь сама себя, вытащила из кармана мятую бумагу, кинула в гущу зелени и заспешила дальше, а ну как не станет ждать машина, уедет, а она устала, так устала…
– Белое пятно, поле чудес. – Ветер трепал планкарту, и инспектор поспешил убрать ее в портфель. – Как говорят летчики, видимость миллион на миллион, в смысле простора. Коммуникации витаминного забора в стороне, за теми столбами. Копайте смело и помните: клады есть собственность государства!
Ли на шутку не отозвался. Авраам с умеренно помятой купюры печально улыбнулся, перекочевывая в руку инспектора по надзору за проведением земляных работ. Пятерка – помимо легальной, через банк, оплаты, обложенной налогом и разными словами.
– Совсем как огуречик, зелененький он был. – Веселое настроение овладело инспектором всерьез и надолго. – Давайте оставлю автограф. – Он размашисто подписал невзрачную бумажку, разрешение вырыть канаву. – Другое время – другие деньги! Понадоблюсь еще – звоните.
Инспектор прощально махнул рукой и сбежал с пригорка вниз, к алой «короне». Дверца захлопнулась дорого, негромко. Не со свалки тачка.
Ли обернулся к своим владениям. Неправильным овалом окольцевали часть пустыря фургоны – яркие, разрисованные диковинами всех континентов. Бизоны, ягуары, вараны острова Комодо, и все огромные, красивые.
