Старичок осмотрел заднюю, непарадную стену столовой, усмехнулся. Подкормочка, в ней вся суть. Голод есть царь. За эти годы он тут не то что тропочки изучил, а каждую кочку, каждую норку. Сродни рыбалке, но увлекательнее, увлекательнее! И людям польза, с намеком.
Старик хихикнул. Дурачье скучает вечерами, водку пьет, а у него – нет, не развлечение. Служба. Правильно, служба!
– Взяла Верка, не побрезговала. – Повариха положила на стол пустую сумку. – Старшая разрешила мясца дать, сахар, консервы по малой цене, все легче первые дни будет. Поначалу отнекивалась, не надо, мол, вашего, а взяла.
– Обиделась? – Толстая женщина в белом, без пятен, халате, перетирала посуду вафельным полотенцем. – Видно, надеялась пожить подольше, подкормиться, а теперь снова-здорово, ищи работу. И ведь по-хорошему с ней пробовали, простили на первый раз, а она опять. Привыкла кое-как, не переучишь.
– А я думаю, нарочно она. Не по ней строгая жизнь. Лучше, говорит, на поляков да литовцев батрачить буду, чем тут останусь.
– И дура. Поляки за так ее кормить будут, что ли? Хлеб нынче тяжкий, а тут и еда, и крыша, рай просто. Ты сумку-то убери.
– Уберу-уберу, – поспешно ответила повариха. – Видишь, чисто.
Белесая пленка сузилась клинышком, истончаясь, и наконец оборвалась.
Михась бросил лоскут в унитаз, примерился, колупнул плоский пузырь на плече и потянул отслаивающуюся кожицу дальше вниз по руке.
– Словно картошку в мундирах чищу, – сказал он отражению в зеркале. Под сгоревшей кожей проглядывала новая, не розовая, как бывало раньше, а бледная, даже и желтушная. Верно, от местного солнца. Совершенно не больно, ничуть. И как быстро облез, за полдня всего.
Он встал к зеркалу спиной, вывернул шею, пытаясь разглядеть лопатки. Не достать, скорее руку вывихнешь. Ничего, само сползет.
Продавец выключил калькулятор. Мало отдыхающих, не едут. Чем за ссуду платить? Пограничная зона, пограничная зона… чтоб ей! Изворачиваться нужно. Выездную торговлишку организовать, в тот же санаторий? Не пускают. И почему не пускают, он же долю предлагал, не много, конечно, но все деньги. Не берут. Странные какие-то. Больные, если деньги не нужны, – неизлечимо.
Он захлопнул бухгалтерскую книгу. Последний сезон, не выгорит – хоть закрывайся.
Не раскрывая глаз, Михась провел рукой по лицу. Паутина, легкая невесомая паутина опустилась откуда-то сверху и теперь докучала, щекоча. Не снимается, дрянь!
– Баю-баюшки-баю, не ложимся на краю… – выводил женский голос за стеной.
Кому баюшки, а тут разбудили, так усни попробуй. Откуда принесло певунью, да еще и с ребенком?
– Придет серенький волчок… – пел печальный голос.
Михась моргнул несколько раз, проглотил комок. А за стеной опять:
– Баю-баюшки-баю…
Стукнуть в стенку? И никакого ребенка не слышно.
Он потянул шнурок. Торшер засветил ярко, до боли в глазах, и тотчас же голос смолк, только эхом в голове отозвалось:
– Придет серенький волчок….
Выступившие слезы окружили лампу чудным ореолом. С перекалом горит, скоро шпок! – и нет лампочки.
На потолке чисто, ни тенет, ни пауков. Примерещилось со сна. Простыня – в серой сухой чешуе, вот облез так облез! Белье тут через день меняют… Спать, спать.
Выключенная лампа тлела с полминуты розовым, вишневым, а потом и вообще запредельно-тусклым светом.
Похолодало. Одеяло не греет, отопление не работает. Лето.
Михась накрылся с головой, попытался свернуться калачиком, колени к подбородку.
Студено, студено, студено…
Петров проснулся за миг до намеченного времени, торопливо, на первом писке, отключил будильничек.
Пора вставать. Имеет человек право на ранний подъем? Одних волнений сколько – анализы сдавать, а что в них, в анализах, будет?
Восход солнца через полчаса. При выявлении следов, подозрительных на подозрительность, рекомендуется пользоваться естественным освещением. «Судебная медицина», учебник под редакцией профессора Минакова. Ох, спать-то как хочется!
Неслышным шагом он прошел в коридор. Крыса на сей раз досталась Николаю. С подарочком, Николай Иванович! Изловить бы шалунишку да разобраться с источником шуточек. Три источника и три составные части… Не наш это юмор. Не наш.
Угловой двести седьмой номер. Полулюкс – так описал его капитан-лейтенант Чижов, пропавший отдыхающий, в единственном полученном семьей письме. «Почта ходит плохо, место обособленное, но надумаете писать, адресуйте так: санаторий „Янтарь“, главный корпус, номер двести семь, мне, Чижову А. Б.». Графологи крутили, вертели письмо, но заключение, как обычно, дали надвое: «Не исключено, что… Однако, учитывая скудость предоставленного материала…»
Петров остановился у двери. Пять месяцев миновало – что осталось?
Замок самый банальный, тип простейших. Точу ножи, ножницы, мясорубки, подгоняю замки ко всяким ключам, возвращаю тягу к алкоголю! Перевод посылать на почтамт предъявителю благотворительного лотерейного билета АА 2083772.
Он прикрыл за собой дверь. Запах – недели три никто не жил, но пыли немного. Окна на восток, небо розовое. Номер двухкомнатный. Гостиная, на стене – сомнительный Фрагонар.
