Это был Итнайн, палестинский боевик, тот, кто однажды спас ему жизнь, человек с фортепианной струной.
— Мы получили приказ, сэр, доставить вас живым и относительно невредимым. Мы поклялись исполнить этот приказ в точности. Мы знаем, у вас есть опыт в боевых искусствах. Прежде чем мы справимся с вами, вы можете вывести из строя одного или двоих из нас, но в конце концов преимущество будет на нашей стороне. Все же я верю, что ваша порядочность не позволит вам убивать людей, готовых положить свои жизни, чтобы сохранить вашу. Могу ли я попросить вас пройти с нами тихо, без сопротивления?
Мозг Гардена оценивал шансы. Шесть к одному не в его пользу, учитывая, что эти шестеро — преданные фанатики. Боец класса Гардена может вырубить троих, даже четверых противников, но один обязательно сломает его защиту. И тогда из него сделают отбивную.
Да, но ведь Итнайн только что сказал, что они не собираются его убивать, напротив, они готовы пожертвовать собой ради того, чтобы «доставить» его на место. Зачем Итнайн раскрыл свои цели и намерения? Что это, стратегический просчет? Если бы Гарден рискнул принять его слова на веру, подобная информация свела бы их шансы один к одному.
Так что команда Итнайна вынуждена будет терпеливо подставлять себя под его удары. Или же попытаться как-то утихомирить его.
И тут он понял скрытый смысл вступительной речи Итнайна. Чтобы обеспечить себе свободу, Тому Гардену придется убить или крепко покалечить шестерых здоровых мужиков. А где-то там за ними, на линии, ждут еще шестеро, дюжина, сотня. Он изойдет кровавым потом, даже просто перемалывая их по одному.
Лучше оставить мысли о сопротивлении и сидеть тихо.
— Ладно, — сказал Том.
Теперь он сидел, расслабившись и улыбаясь.
Двери закрылись, и поезд тронулся.
— Упустили шанс, — заметил Гарден.
Боевики не шевельнулись, они лишь слегка покачивались в такт движению.
— Мимо следующей станции этот поезд не проедет, — сказал Итнайн. — Там нас встретят мои люди.
Когда поезд подъехал к Манахокину и начал сбрасывать скорость, Гарден, подвинувшись к краю сиденья, поставил ноги в проход и поднялся, сопротивляясь толчкам тормозящего поезда. Инстинктивно он откинулся назад. Внутренний голос подсказал ему, что, если сейчас рвануть вперед вдоль прохода прямо на троих конвоиров в начале вагона, торможение поезда придаст ему ускорение примерно на шестьдесят процентов и на столько же увеличит силу удара. Он ясно представил себе этот рывок, прыжок и… падение.
Гарден отбросил эту мысль. Этих-то можно одолеть. Можно даже выскочить на платформу. Но там его спокойно будут поджидать другие.
Он поплелся, еле передвигая ноги, к началу вагона. Боевики окружили его и, когда двери открылись, вывели на платформу.
Они спустились по лестнице. Там уже ждал черный фургон. Задняя дверца была распахнута. Двое в защитных костюмах ждали по обе стороны темного проема с оружием на изготовку.
Гарден в сопровождении Итнайна приблизился к фургону, слегка улыбаясь и приподняв руки в знак того, что он безоружен.
Охранник слева поднял оружие — пистолет с огромным стволом, как у дробовика, — и выстрелил Гардену в грудь.
Том машинально глянул вниз, чувствуя, как потекла из раны холодная жидкость, и ожидая увидеть кровь и осколки белой кости. Но увидел… пучок красных и желтых нитей. Это было шелковое оперение стрелы. Из груди торчал серебристый шприц, накачивая прямо в сердце какое-то снадобье — яд? наркотик? снотворное?
Гарден пошатнулся, стукнувшись коленями в бампер. Он свалился в фургон, руки проехались по резиновому коврику на полу. Зрение помутилось, но он все же попытался разглядеть внутренность фургона. В дальнем конце виднелась сидящая фигура, неподвижная, как идол, в белой рубашке, воротник которой поднимался до самого подбородка. Или это была толстая повязка на шее?
— П’ивет, Том, — сипло сказала Сэнди.
— Вот уж не ожидал столкнуться с таким уровнем некомпетентности в боевой команде — а уж в своей команде тем более.
Голос был сухо-насмешливый, властный, спокойный и мужественный; в придыханиях, гласных и подборе слов чувствовался английский выговор — на слух американца, вполне интеллигентный. И все же голос, доносившийся до Гардена с тех пор, как к нему вернулся слух, выдавал иностранца. Тягучие «л» картаво спотыкались, «с» были слишком мягкими, межгубными. Что это — следы родного французского? Или скорее какой-то арабский говор.
— ’адо обхо’иться тем, ’то есть. — Это был голос Сэнди, все еще ущербный, но чересчур быстро восстанавливающийся — если только лекарство в той стреле не вырубило Гардена на несколько суток.
Том чувствовал щекой ребристый пол фургона. Он пошевелил руками и обнаружил, что руки свободны. Однако, когда он попробовал подняться, оказалось, что руки стали ватными, словно он их отлежал. Приподнявшись на сантиметр, он плюхнулся обратно.
— Твой приятель пробует силы.
— Действительно.
— Мы еще к этому не готовы.
— Еще стрелку?
— Нет, нет. Пусть его пробуждение будет естественным. Может, он станет свидетелем нашего нападения. И оценит нас по достоинству.
