В десяти минутах ходьбы от "Финландии" лежало заброшенное кладбище восемнадцатого века. Оно оставалось закрытым с тех давних пор, когда после эпидемии тифа оказалось переполненным, но даже не читая надписи на надгробиях, нетрудно догадаться, что они появились в Век Разума: немногие плиты, на которых выбиты кресты, давным-давно рухнули и заросли травой. На большинстве могил установлены более прочные и рациональные памятники — погребальные урны, кубы, основания которых украшают лепестки, сооружения в форме гроба, иногда небольшие открытые помосты, продуваемые ветром со всех сторон, а кое-где можно заметить изящный картуш, увенчанный черепом и скрещенными костями, в память о предшествующем столетии Джона Донна и сэра Томаса Брауна. Каждый из них отличается строгим классическим изяществом, и даже такой романтический нюанс, как отслоившаяся от камня и кирпича сырая штукатурка, кажется необходимой деталью оформления. Внушительней всех прочих, — и по количеству, и по размерам, — выглядят обелиски, такие странные и чуждые нашим краям сооружения, что невольно ожидаешь увидеть на них эпитафии на японском. Днем они возвышаются над рукотворным подлеском других монументов, словно роща увитых плющом сталактитов. Но по ночам, когда при свете луны их обволакивает синий туман, они походят на белых зомби, что покачиваясь, тянутся друг к другу.
Само собой, в подобном месте непременно должны водиться призраки, — разве могут скептически настроенные души здешних обитателей когда-нибудь обрести вечный покой? — и это не раз подтверждали рассказы пьянчуг и поденщиков о таинственной черной фигуре, парившей среди могил. За последние полгода, с тех пор, как в Финландии поселился Код, разговоры о призраках особенно участились — ибо далеко не всегда причиной таких видений была бутылка. Наш герой нередко приходил сюда вечером перед своими еженощными изысканиями, или ранним утром, уже завершив работу, чтобы предаться медитации в окружении тишины и покоя, недостижимого в его квартире. Все здесь — строгая красота надгробий, живописные приметы разрушения, отгороженность от остального мира, надписи на латыни — находило отклик в его душе. А восхитительный стоицизм эпитафий: вместо трусливых надежд, истеричных мольб о воскрешении или примитивных постулатов — изящно выраженные скорбные чувства, продиктованные не исступленной верой, а правилами приличия!
Кроме всего прочего, тут Код испытывал пьянящее ощущение полной свободы, и как ребенок, погружался в мир чудес. На старом кладбище чувствовался подлинный готический дух, и даже ему, убежденному рационалисту, прекрасно понимавшему, что он никогда не станет свидетелем чего-то "сверхъестественного", доставляло удовольствие
Вот в каком настроении обычно бродил он среди могил. Однако вечером после второй консультации наш герой появился здесь не ради развлечения или отдыха, он преследовал исключительно научные цели. Дело в том, что для решающей стадии Посвящения понадобился новый череп, примерно такого же размера и формы, как у Роджерса. Требования основной фазы эксперимента были настолько жесткими, а фанатичное стремление к точности так велико, что ему даже в голову не пришло просто купить искомый предмет: Код решил, что нужно самому разрыть могилу и добыть, так сказать, "натуральный" экземпляр.
Всегда до педантичности тщательно следивший за тем, чтобы правильно одеваться, Код и на сей раз подобрал приличествующее своей зловещей цели облачение — широкополую шляпу и длинный плащ черного цвета, которые взял напрокат у торговца маскарадными костюмами. Для полноты картины, в левой руке он сжимал зажженный фонарь, а на правом плече нес все, что необходимо для раскопок — мотыгу, грабли и лопату.
Экипировавшись подобным образом, Код покинул Финландию в колдовской час полуночи, и умело ускользнув от любопытных глаз хорошо известных ему местных дозорных, без приключений добрался до кладбища.
Он отпер ворота ключом, который сам изготовил для подобных случаев.
Миновал их — и замер, восхищенно ахнув.
