– Добро пожаловать этому комплименту человечеству, – воскликнул Фрэнк с энергией, – более истинному, поскольку непреднамеренному. И в этом отношении человечество долго может оставаться таким, каким вы его показываете. И так будет долго; с начала времён есть внутреннее ощущение, что субъект, оказавшийся в затруднительном положении и, следовательно, столь ценящий помощь, будет из-за эгоизма, как никто другой, долго откладывать ратификацию философии, которая послана в помощь миру. Но Чарли, Чарли! Скажите, как вы ею пользуетесь; скажите мне, что вы поможете. В другой ситуации совсем легко я бы дал вам взаймы деньги прежде, чем вы бы попросили меня о ссуде.
– …Я… прошу?.. Я… прошу ссуду? Фрэнк, этой рукой ни при каких обстоятельствах я бы не принял ссуду, даже без требуемого нажима на меня. Пример с Китайской Астрой мог бы предупредить меня.
– И что это такое?
– Не очень отличается от опыта человека, который построил себе дворец из лучей луны и, когда луна закатилась, был удивлён, что его дворец исчез вместе с нею. Я расскажу вам о Китайской Астре. Мне жаль, что я не смог изложить это моими собственными словами, но, к несчастью, подлинный рассказчик здесь так довлеет надо мной, что для меня довольно сложно повторить его сюжет, не соскальзывая в его стиль. Я предупреждаю вас относительно того, что не стоит думать, будто я столь же плаксив, как в некоторых частях этой истории, казалось бы созданной её рассказчиком. Это слишком печально, что любая душа, особенно в столь малом вопросе, должна иметь такую силу навязать саму себя другой душе, одновременно подавляя лучшие её качества. Однако это удовольствие – знать, что основную мораль, к которой всё приходит, я полностью одобряю. Ну, я начинаю.
Каллистефус (Китайская Астра) был молодым свечным мастером из города Мариетта, вдающегося в округ Мускингам, – тем, чьё занятие было предопределено родительским ремеслом и небесным провидением, создавшим средство, эффективно или нет, но проливающее некий свет на застигнутую темнотой планету. Но это занятие приносило ему небольшой доход. Много забот было у бедного Каллистефуса и его семьи из-за нехватки средств к существованию; он смог бы, если б захотел, осветить запасами из своего магазина целую улицу, но не смог с той же лёгкостью обеспечить достаток для своей семьи.
В ту пору у Каллистефуса был друг – Орхис, сапожник, про которого говорили, что он уводит людей от голой взаимосвязи с сущностью вещей, что было весьма полезным призванием, и который, назло пророчествам всех умников, едва ли оставил бы это занятие, пока скалы остаются твёрдыми и кремни продолжают искрить. Внезапно, выиграв приз в лотерее, этот славный сапожник перескочил со скамьи на диван. Маленький набоб, когда был сапожником, человеческое взаимопонимание применял к самому себе. Не то чтобы Орхис стал процветающим и ликующим от бессердечности. Отнюдь. И как-то однажды, придя утром в своей прекрасной одежде к свечному заводу, принялся весело стучать по свечным коробкам своей тростью с золотым оголовком, – как раз в это время бедный Каллистефус в своей сальной бумажной кепке и кожаном переднике продавал одну свечу за один пенс бедной краснокожей женщине, которая с покровительственной холодностью самостоятельного покупателя требовала тщательно завернуть и завязать свечу в половинку листка бумаги, – оживившийся Орхис, когда женщина ушла, прекратил свою забаву и сказал: «Это невыгодное дело для тебя, дружище Каллистефус, твой капитал слишком мал. Ты должен забросить это мерзкое масло и поставлять чистый спермацет для общественных нужд. Я скажу, что тебе нужна одна тысяча долларов для развития. По сути, ты должен начать зарабатывать деньги, Каллистефус. Мне не нравится видеть твоего маленького мальчика, бегающего без обуви».
«Да благословит Небо твою доброту, друг Орхис, – ответил свечной мастер, – но не держи на меня зла, если я припомню слова своего дяди, кузнеца, который, когда ему предложили ссуду, отверг её, сказав: „Когда я поднимаю собственный молот, меня посещает мысль, что хорошо бы сделать его более тяжёлым, если приварить к нему часть от молота соседа с тем расчётом, чтобы у него ещё остался некий вес; иначе говоря, если одолженный кусочек внезапно потребуют снова, то его невозможно будет отколоть из-за того, что он приварен, как с одной стороны, так и с другой“».
