– Вот сейчас, мой дорогой Фрэнк, не будьте ребёнком. Из-за слёз человек никогда не видит свой путь в темноте. Я должен считать вас недостойным искренней дружбы, порождённой вами, и мог ли я подумать, что дружба в идеале слишком высока для вас, чтобы сохранить её? И позвольте мне сказать вам, мой дорогой Фрэнк, что вы серьёзно сотрясёте основы нашей любви, если когда-нибудь снова должны будете повторить существующую сцену. Философия, выстраданная мной, представляет простой контакт. Позвольте тогда мне сейчас, в самое подходящее время, искренне раскрыть определённые обстоятельства, которых вы, кажется, не знаете. Хотя наша дружба началась в детстве, не думайте, что она началась с моей стороны в наименьшей степени неосознанно. Мальчики – маленькие мужчины, как говорится. Я по-ребячески выбрал вас своим другом в благоприятный для вас момент времени; в большой степени из-за вашей благовоспитанности, хорошего платья, положения ваших родителей и состояния. Короче говоря, как любой взрослый мужчина, мальчик, которым я был, пришёл на рынок и выбрал себе своего барана, но не из-за его истощения, а из-за его жирности. Другими словами, мне показалось, что вы – школьник, у которого всегда было серебро в его кармане, учитывая вероятность того, что вы никогда не оказывались ни в малейшей нужде, ни в большой поддержке; и если моё раннее впечатление не было проверено случаем, то только из-за случайного каприза, создающего ошибочность человеческих ожиданий, пусть даже и осторожных.
– О, я что, должен слушать это хладнокровное откровение?!
– Немного хладнокровия в ваших горячих венах, мой дорогой Фрэнк, не причинило бы вам какого-либо вреда, позвольте мне сказать вам. Хладнокровие? Вы говорите так потому, что моё откровение кажется несущим низкую истину с моей стороны. Но это не так. Моя Причина остановить мой выбор на вас в моменты, о которых я упомянул, частично состояла исключительно в целях сохранения крепкой деликатной связи. И из-за этого – так поступить, но думать об этом – что может быть печальней для близкой дружбы, сформировавшейся раньше, чем ваш друг, в конечном счёте мужественно заглянувший дождливой ночью за своей небольшой ссудой приблизительно в пять долларов? Близкая дружба сможет это выдержать? И с другой стороны, сохранила бы тогда свою деликатность такая близкая дружба, как эта? Разве не вы вначале инстинктивно говорите о своём плачущем друге: «Я обманулся, мошеннически обманулся в этом человеке; он не истинный друг, если в платонической любви требует любовные обряды»?
– И обряды, что вдвойне справедливо, таковыми и являются, жестокий Чарли!
– Принимайте их как хотите, с учётом того, что, слишком назойливо требуя эти права, как вы их называете, вы потрясаете те основы, на которые я намекал. Поскольку, как оказалось, я в период своей ранней дружбы выстроил себе богатый дом в бедном краю, и столько страданий и средств растратил я на этот дом, что в конце концов он стал дорог для меня. Нет, я не потерял бы благую сладость вашей дружбы, Фрэнк. Но остерегайтесь.
– И чего же? Оказаться в нужде? О, Чарли! Вы говорите не с богом, который самодостаточен, а с тем, кто, будучи человеком, спорит с ветром и волнами судьбы и кто возвышается до небес или скатывается к чертям, когда волны катят его в корыте или на гребне.
– Выражаю неодобрение! Фрэнк, человек не так несчастен, как видно, – совсем не несчастная дрейфующая морская водоросль во вселенной. У человека есть душа, которая, если он хочет, лежит за указателем к удаче и будущим недовольством. Не жалуйтесь, как отхлёстанная собака, Фрэнк, или, клянусь сердцем истинного друга, я заставлю вас замолчать.
– Заставьте уже меня, жестокий Чарли, и поскорей. Вспомните дни, когда мы шли собирать орехи, время, когда мы шли по лесу, обняв друг друга руками, словно взаимно сплетённые ветвями стволы деревьев. О, Чарли!
– Смеётесь! Мы были мальчишками.
– Тогда счастливая судьба была у новорождённого ребёнка в Египте, замёрзшего в могиле до наступления зрелости от ударивших коварных холодов. Чарли?
– Фу! Вы – девочка.
– Помогите, помогите, Чарли, мне нужна помощь!
– Помощь? Если ничего не сказать о друге, то в человеке, которому нужна помощь, присутствует что-то не то. Где-то есть дефект, желание, короче говоря, потребность, потребность в крике где-то в этом человеке.
– Есть, Чарли. Помогите, помогите!
– Насколько же глуп крик, просящий о помощи, если он является сам по себе доказательством содержания.
– О, это опять не вы, Чарли, а некий чревовещатель, который узурпирует вашу гортань. Это – Марк Винсам говорит, но не Чарли.
– Если так, то, слава Богу, голос Марка Винсама не чужд, но благоприятен для моей гортани. Если философия этого прославленного учителя находит немного взаимности среди всего человечества, то лишь потому, что оно не обладает натурами с темпераментом, предрасположенным к согласию с нею.
