Где каждый романист находит характеры? По большей части – в городе, уверяю вас. Каждый большой город – своего рода человеческое шоу, где романист бродит в поисках своего материала точно так же, как агроном идёт на выставку рогатого скота ради себя самого. Но на любой ярмарке новый вид четвероногих животных едва ли более редок, чем у беллетриста новые оригинальные разновидности характеров. Их редкость может ещё больше проявляться оттого, что характеры просто исключительные подразумевают только исключительные формы, так сказать, оригинальные, воистину такие, что подразумевают оригинальные инстинкты.
Короче говоря, благодаря концепции, по которой создаются подобные персонажи в беллетристике, они становятся в ней почти таким же чудом, как новый законодатель в реальной истории, создатель новой философии или основатель новой религии.
Почти во всех оригинальных характерах, вольно относимых к такой работе фантазии, как-то заметно превалирует местность или время, каковое обстоятельство само по себе, казалось бы, лишило бы законной силы требование к ним, вынесенное на основе предложенных здесь принципов.
Кроме того, если мы, как обычно, даём право характеру в беллетристике считаться оригинальным, то это самоограничение совсем не что-то личное. Характер не теряет свою особенность в своей среде, тогда как оригинальный характер, по существу, походит на автоматически возобновляемые лучи Драммонда, излучаемые во все стороны вдаль, – всё освещено ими, всё начинается с него (как в случае с Гамлетом), так что в определённых умах, следующих за соответствующей концепцией такого характера, производимый эффект по-своему оказывается сродни воздействию Книги Бытия, обращающей внимание на начало вещей.
Почти по той же причине, что всего лишь одна планета вращается на одной орбите, придумывается всего лишь один такой оригинальный характер. Два характера создали бы конфликт и хаос. Если говорить в том ключе, что в книге их больше чем один, то правильно предположить, что нет ни одного вообще. Но новыми, исключительными, поразительными, странными, эксцентричными и всеми интересными и поучительными характерами хорошая беллетристика вполне может быть наполнена. Создавая такие характеры, автор, помимо других вещей, должен будет увидеть многое и увидеть через многое: создание только одного оригинального характера ему, должно быть, принесёт удачу.
Кажется, существует не только одна общая черта у этого явления в беллетристике и всеми остальными видами творчества: оригинал не может быть порождён авторским воображением, что является столь же верным в литературе, сколь и в зоологии, где вся жизнь происходит из яйца.
Силясь показать, насколько возможно, неуместность фразы «вполне оригинал», используемой друзьями парикмахера, мы приходим к трактату, граничащему с прозой, который, возможно, весьма туманен. Если это так, то лучшее применение, которого достоин туман, состоит в удалении под его покрытием, и по возможности с сохранением должной формы в отношении к этой истории.
Посреди каюты для джентльменов горела качавшаяся под потолком яркая лампа, из-за матового стекла которой повсюду вокруг ложились разнообразные причудливые прозрачные тени с изображением рогатого алтаря, откуда исходил огонь, противостоя фигуре одетого человека с головой, окружённой ярким ореолом. Свет этой лампы после ослепляющего падения на мраморно-белый круг в центре стола, стоящего под ней, лился во все стороны, слегка колеблясь с какой-то уменьшающейся отчётливостью, пока, как расходящиеся от брошенного камня круги на воде, его лучи не исчезали в тумане самого дальнего и укромного уголка этого места.
Тут и там, соответствуя своему месту, но не своей функции, качались другие лампы, словно безжизненные планеты, которые или вышли из строя от истощения, или были погашены теми обитателями каюты, которых раздражал свет, или теми, кто хотел спать и не хотел его видеть.
Упрямый человек в дальнем углу погасил бы и оставшуюся лампу, не запрети этого стюард, сославшийся на команду капитана, потребовавшего, чтобы она горела до наступления естественного дневного света. Этот стюард, кто, как и многие из его полка, бывая слегка откровенным время от времени, из-за человеческого упрямства напомнил ему не только о печальных последствиях, которые – в случае чего – могли произойти в покидаемой в темноте каюте, но также и о том обстоятельстве, что в месте, полном незнакомцев, показывать само стремление создавать темноту из-за возможного беспокойства по меньшей мере не стоит. Поэтому лампа – одна из немногих оставшихся – продолжала гореть внутри каюты при благословении с одних мест и тайно ненавидимая из-за этого с других.
