– Вот это, и там и тут, – перелистывая страницы и указывая на предложения одно за другим, – там всё «Мудрость Иисуса, сына Сираха».
– Ах! – вскричал старик, проясняясь. – Теперь я знаю. Посмотрите, – перелистывая страницы взад и вперёд, пока весь Ветхий Завет не лёг плашмя на одну сторону и весь Новый Завет на другую, в то время как его пальцы оказались между двумя частями книги, – посмотрите, сэр: всё, что справа, – несомненная правда, и всё, что слева, – несомненная правда, но всё, что я держу в своей руке, является апокрифом.
– Апокрифом?
– Да, и это слово в чёрно-белых тонах, – указывая на книгу. – И что говорит это слово? Оно говорит, что «нет гарантии»; ведь что говорят преподаватели из колледжа относительно чего-либо подобного? Они говорят, что оно недостоверно. Я получил известие с кафедры проповедника, что под самим словом подразумевается некое сомнение. Таким образом, если ваше волнение возникло из-за чего-то в этой апокрифической книге, – снова приподнимая страницы, – то в этом случае не думайте много о ней, поскольку это апокриф.
– Что там сказано об Апокалипсисе? – уже в третий раз донеслось с того же места.
– Перед ним предстали видения, не так ли? – сказал космополит, ещё раз глядя в направлении голоса. – Но, сэр, – продолжая, – я не могу высказать вам, насколько я благодарен за ваше напоминание об апокрифических книгах. В настоящий момент это то, чего я избегал. Факт состоит в том, что, когда всё связано вместе, иногда возникает путаница. Неканоническая часть должна быть ясно привязана. И теперь я думаю о том, как хорошо поступили те учёные доктора, что отвергли из-за нас всю эту Книгу Сираха. Я никогда не читаю ничего такого, что способно разрушить веру человека в человека. Этот сын Сираха даже говорит: «Я видел его», но в тот же момент: «Примите во внимание ваших друзей»; но при наблюдении ваши друзья, что кажутся друзьями, – лицемерны, ваши друзья лживы, но они – ваши… друзья, ваши настоящие друзья, – то есть самому истинному другу в мире не нужно слепо доверять. Может ли Ларошфуко оправдать такое? Я не должен задаваться вопросом, почему его точка зрения на природу человека, как у Макиавелли, была заимствована у этого сына Сираха. И названа его мудростью – Мудростью сына Сираха! Мудрость, воистину! До чего же уродлива эта мудрость! Дайте мне безумие, которое покрывает рябью щеку, говорю я, а не мудрость, которая створаживает кровь. Но нет, нет, это не мудрость; это – апокрифические книги, как вы говорите, сэр. Как же может заслуживать доверия тот, кто проповедует неверие?
– Я скажу вам, как именно, – тут же закричал тот же самый голос, что и прежде, только с большей или меньшей насмешкой. – Если вы оба не знаете точно, спать вам или нет, то не надо мешать спать более мудрым людям. И если вы хотите знать, какова мудрость, то пойдите и найдите её под вашими одеялами.
– Мудрость? – закричал другой голос с ирландским акцентом. – Разве это не мудрость, когда два гуся постоянно только о ней и тараторят? Уснуть из-за вас, грешников, можно будет только тогда, когда ваши пальцы сгорят вместе с подобной им мудростью.
– Мы должны говорить потише, – сказал старик. – Я боюсь, что мы разбудили этих славных людей.
– Я должен извиниться, если мудрость кого-то раздражает, – сказал другой, – но мы понизим наши голоса, как вы просите. Подведём итог: рассмотрев эти вещи, что я и сделал, удивляетесь ли вы моему беспокойству из-за чтения отрывков, столь исполненных духом неверия?
– Нет, сэр, я не удивлён, – сказал старик, затем добавил: – Судя по тому, что вы говорите, я вижу, что вы – человек моего образа мыслей – думаете, что недоверие по отношению к творению – это своего рода недоверие к Творцу. Ну, мой молодой друг, что это? Это совсем недавно появилось в вас. Что вы хотите от меня?
Эти вопросы были отложены при появлении мальчика в рваном, старом, линялом пальто, потрёпанном и пожелтевшем, который, босиком сойдя с палубы на мягкий ковёр, никем не был услышан. Вся подчёркнуто трепеща, рубашка из красной фланели маленького человечка смешивалась с его жёлтым пальто, пылая на нём, как нарисованный огонь на одежде жертвы аутодафе. Его лицо имело тот же блеск застывшей грязи, отчего его тёмные глаза искрились, как блестящие искры на свежем угле. Он был юным коробейником или савояром, как вежливые французы, возможно, назвали бы его, приглашённым сюда ради комфорта путешественников, и, не имея отдельного места для сна, в своих блужданиях по кораблю он увидел через стеклянные двери двух людей в каюте; и, хотя уже было поздно, его никогда не покидала мысль, что никогда не поздно получить пенсы.
Среди прочего он нёс любопытную вещь – миниатюрную красную деревянную дверцу, приделанную к рамке и, соответственно, отделанную со всех сторон, кроме одной, о которой вскоре пойдёт речь. Эту маленькую дверцу он сейчас же многозначительно выставил перед стариком, который, поглядев на неё какое-то время, сказал:
– Дитятко, иди своим путём со своими игрушками.
