– Ради того, – продолжал космополит, грандиозно раздувая свою грудь, – я поддерживаю прессу, чтобы не было ни человеческих импровизаторов, ни Джека Кейда, ни проплаченных дураков, ни тщеславных ломовых лошадей. Я никогда не думаю, что интерес превалирует над обязанностью. Пресса всё ещё выступает за правду, хотя она продырявлена, хотя ложь укоренилась в её зубах. Для неё презренно скверное название дешёвого распространителя новостей, я требую её независимого апостольства в Продвижении Знания – железного святого Павла! Павла, говорю я; не только из-за продвижения знаний, но и ради справедливости. В прессе, как и в солнце, находится, мой дорогой Чарли, особый принцип благотворной силы и света. Для сатанинской прессы её сходство с апостольской – это не больше чем клевета, как и для истинного солнца – внешнее сходство с ложным. На все мрачно смотрящиеся паргелии бог Аполлон рассылает дневной свет. Одним словом, Чарли, я, как номинальный суверен Англии, поддерживаю прессу, чтобы фактически быть Защитником Веры! Защитником веры в финальном триумфе правды над заблуждением, метафизики над суеверием, теории над фальшью, механики над природой и хорошего человека над плохим. Таковы мои взгляды, которые, если излагать их довольно долго, вы, Чарли, должны простить, поскольку они являются темой, о которой я не могу говорить с холодной краткостью. И сейчас я в нетерпении относительно вашего панегирика, который, я не сомневаюсь, придаст мне румянец.
– Он, скорее, происходит от дающей румянец вены, – улыбнулся другой, – но такая, как она, Фрэнк, у вас должна быть.
– Скажите мне, когда вы собираетесь начать, – сказал космополит, – поскольку, когда на банкетах «жарят» прессу, я всегда пью тост стоя и буду стоять, пока вы произносите панегирик.
– Очень хорошо, Фрэнк; вы можете встать и теперь.
Он так и сделал; затем незнакомец тоже поднялся и, воздев рубиновую винную флягу, начал говорить.
– Хвалите прессу, но не как Фауст, а как Ной; хвалите и почитайте прессу, настоящую прессу Ноя, от которой исходит истинный свет. Хвалите прессу, не чёрную прессу, но красную; позвольте нам похвалить и возвеличить прессу, красную прессу Ноя, от которой исходит вдохновение. Вы, журналисты Верхнего и Нижнего Рейна, присоединитесь ко всем, кто издаёт радостные новости на острове Мадейра или на Мителине. Что придаёт красноту глазам, делая жизнь людей долгой от правдивых новостей? Хвала прессе, розовой прессе Ноя, от которой растут сердца, давая людям возможность долго оставаться в розовом вине. Кто там болтает и спорит? Кто без причины наносит раны? Хвала прессе, доброжелательной прессе Ноя, которая связывает друзей, которая бережёт от беды. Кого тут можно подкупить? Кого тут можно связать? Хвала прессе, свободной прессе Ноя, которая не будет лгать по велению тиранов, но заставит тиранов говорить правду. Итак, давайте похвалим прессу, открытую старую прессу Ноя; давайте расхвалим и возвеличим прессу, старую смелую прессу Ноя; затем позвольте нам гирляндой роз увенчать прессу, великую старую прессу Ноя, из которой льются потоки знания, которые дают человеку счастье, более реальное, чем его боль.
– Вы обманули меня, – улыбнулся космополит, как только оба заняли свои места. – Вы лукаво использовали в своих интересах мою простоту, вы лукаво сыграли на моём энтузиазме. Но не берите в голову; неточности, если таковые имеются, были столь очаровательны, что я почти желаю, чтобы вы повторили их снова. Что касается поэтичного определения левизны в вашем панегирике, то я охотно признаю широкие привилегии поэта. В целом это было вполне в лирическом стиле – стиле, которым я всегда восхищаюсь из-за духа веры королевы Сибиллы и стойкости, которая, возможно, и есть её первооснова. Но если идти дальше, – глядя на стакан своего компаньона, – то для лирика вы слишком долго позволяете бутылке оставаться рядом с вами.
– Лира и виноградная лоза навсегда! – вскричал другой в восторге или с тем чувством, каким оно казалось со стороны, исключая какой-либо намёк. – Виноградная лоза, виноградная лоза! Не она ли самая изящная и щедрая из всех растений? И разве оттого, что она такова, у неё не какое-либо, а божественное предназначение? Я буду жив, пока виноградная лоза, виноградная лоза Катоба будет цвести на моей могиле!
– Светлая мысль, а вот и ваш стакан.
– О, о, – делая небольшой глоток, – но вы, почему вы не пьёте?
– Вы забыли, мой дорогой Чарли, что я сказал вам о моём предыдущем общении сегодня.
– О, – вскричал другой, уже, скорее, в лирической манере, контрастирующей с простой общительностью своего компаньона. – О, один человек не может выпить слишком много старого доброго вина – подлинного, зрелого старого портвейна. Фу, фу! Пьём дальше.
– Тогда оставьте меня в компании.
