– Конечно, – с оживлением, делая ещё глоток, – официанты предполагают, что у нас есть сигары. Не думайте о своей трубке, с трубкой лучше в одиночестве. Я сказал, официант, принесите какие-нибудь сигары – самые лучшие.
Они были принесены в приятной маленькой керамической посудине западного образца, в некоем индейском стиле, коричневого цвета, завёрнутой в массу из табачных листьев, чьи длинные, зелёные плоскости, причудливо сплетённые, слились при первоначальном взгляде с красными сторонами сосуда.
Вместе с ними было принесено два аксессуара, также из глиняной посуды, но меньшего размера и шарообразной формы; один, в виде яблока, вспыхивал красным и золотым светом, как живой, и через расселину в его вершине вы могли видеть, что он был полым. Он предназначался для пепла. Другой, серый, с шершавой поверхностью, похожий на осиное гнездо, был спичечной коробкой.
– Вы, – сказал незнакомец, нажимая на сигарную подставку, – помогите себе, и я подпалю вам, – беря спичку. – Ничто мне не нравится так, как табак, – добавил он, когда взвились сигарные пары, переводя взгляд от курильщика на глиняную посуду. – Над моей могилой будет расти виргинский табак вместе с виноградной лозой Катобы.
– Импровизируете над вашей первой мыслью, которая сама по себе была хороша, – но вы ведь не курите.
– Это пока, это пока. Позвольте мне наполнить ваш стакан снова. Вы не пьёте.
– Спасибо, но пока не сейчас. Наполните ваш стакан.
– Но сейчас, но сейчас пейте вы. Не думайте обо мне. Теперь, когда это затрагивает меня, позвольте сказать, что тот, кто из высококачественного аристократизма или фанатической морали отказывает себе в табаке, выносит более серьёзное сокращение недорогих жизненных удовольствий, чем денди в своих железных ботинках или холостяк на своей железной раскладушке. В то время как для тех, кто с радостью наслаждался бы табаком, но не может, табак – вещь, о которой филантропы должны плакать, видя её снова и снова, и для них безумие – возвращаться к сигаре, которой, из-за их слабого живота, они не могут наслаждаться, в то время как каждый позорный отказ от сладкой мечты о невозможном удовольствии постоянно вынуждает их жестоко страдать ещё раз – как бедных евнухов!
– Я соглашаюсь с вами, – сказал космополит, всё ещё серьёзно собранный, – но вы не курите.
– Сейчас, сейчас курите вы. Поскольку я говорил о…
– Но почему вы не курите? Прошу вас. Вы же не думаете, что табак в союзе с вином слишком сильно усиливает свойство этого же вина, – короче говоря, при определённых условиях имеет тенденцию ослаблять самообладание, не так ли?
– Так думать – это изменять дружеским отношениям, – горячо отказываясь от ответственности. – Нет, нет. Но факт в том, что сейчас у меня во рту нехороший аромат. Поев дьявольского рагу на обеде, я не буду дымить, пока не смою затянувшееся послевкусие от него этим вином. Но вы продолжайте курить и, прошу, не забывайте пить. Между прочим, в то время как мы сидим здесь нашей компанией, давая свободу общению ни о чём, ваш необщительный друг, Енотовый хвост, из-за чистого контраста переносит к воспоминанию. Не отсутствуй он здесь и сейчас, он увидел бы, скольких реальных сердечных радостей он лишает себя из-за своего неотёсанного вида.
– Почему же? – подчёркнуто медленно беря его сигару. – Я решил, что я отрезвил вас там. Я думал, что вы пришли к лучшему пониманию моего эксцентричного друга.
– Ну, я тоже думал так, но первые впечатления вернулись, знаете ли. По правде говоря, теперь, когда я думаю о нём, меня убеждают сделать вывод из случайной новости, которая пришла от Енотовой шкуры во время небольшого интервью, которое я имел с ним, из которой следовало, что он родом не миссуриец, а несколько лет назад приехал на Запад, сюда, молодой мизантроп с другой стороны Аллеган, не с целью нажить состояние, а сбежать от людей. Теперь, когда легкомысленно говорят, что иногда эффект оказывается больше результата, я не должен задаваться вопросом, что если бы его история была исследована, то было бы понятно, что косвенным порождением этой печальной особенности в Енотовой шкуре стало его отвращение к прочитанному в детстве совету Полония Лаэрту, – совету, который внушает эгоизм и стоит почти наравне со своеобразной балладой на экономические темы о получении прибыли и который иногда замечают приклеенным напротив столиков мелких розничных торговцев в Новой Англии.
– Я действительно надеюсь теперь, мой дорогой друг, – сказал космополит тоном, содержащим мягкий протест, – что в моём присутствии, по крайней мере, вы не выкажете никакого предубеждения к сынам пуритан.
– Воистину, сейчас, несомненно, лучшая пора и славные времена, – уязвлённо воскликнул другой, – для пуританских сынов! И кто такие пуритане, что я, алабамец, должен их почитать? Из ряда неприятных тщеславных старых Мальволио, над которыми смеётся Шекспир, наполняя ими свои комедии.
