– Уверен, что вы собираетесь сказать что-то относительно Полония, – заметил космополит с мягкой снисходительностью, выразившейся в терпимости более умного собеседника к раздражительности менее умного. – Как вы охарактеризуете его совет Лаэрту?
– Как ложный, фатальный и клеветнический, – воскликнул другой с уровнем страсти, приличествующей моменту нанесения клейма на семейный гербовый щит, – и для отца, дающего его сыну, – чудовищный. Обстоятельство, которое вы видите, является таковым: сын уезжает за границу, и впервые. Что делает отец? Благословляет его? Взывает к Библии? Нет. Наполняет его принципами моего лорда Честерфилда, принципами Франции, принципами Италии.
– Нет, нет, не быть благотворителем, совсем нет. Да ведь не говорится ли им среди прочего:
– Это совместимо с принципами Италии?
– Да, Фрэнк. Разве вы не видите? Лаэрт должен проявить важнейшую из забот о своих друзьях – своих верных друзьях – на том же самом принципе, на котором этот решающий винный довод проявляет важнейшую из забот, что эти бутылки и доказывают. Когда бутылка получает острый удар и не ломается, он говорит: «Ах, разве я буду держать эту бутылку?» Зачем? Потому что он любит её? Нет, у него есть особая возможность для её использования.
– Дорогой, дорогой! – повернувшись со страдальческой мольбой. – Это такая критика – фактически это не так.
– Разве это не правда, Фрэнк? Вы настолько благодушны ко всем, но посмотрите на интонацию его речи. Теперь я адресую её вам, Фрэнк; есть ли что-нибудь в ней поучительного для высоких, героических, бескорыстных усилий? Что-то вроде «продайте всё, что вы имеете, и раздайте бедным»? И в других пунктах разве не состоит самое большое желание отцовского ума в том, что его сын должен лелеять благородство для себя или быть настороже относительно противоположного свойства у других? Предостерегающий безбожник, а совсем не набожный советник этот Полоний. Я ненавижу его. И при этом мне непереносимо слышать, как ваши ветераны во всём мире утверждают, что тот, кто идёт по жизни с советом старого Полония, никогда не окружит себя недоброжелателями.
– Нет, нет, я надеюсь, что никто не утверждает этого, – возразил космополит, спокойно отстраняясь и укладывая свою руку на всю длину стола. – Я надеюсь, что никто не подтверждает этого потому, что, если совет Полония взять в вашем понимании, тогда его рекомендация опытным людям, казалось бы, содержит более или менее неприглядное отражение человеческой натуры. И всё же, – озадаченным тоном, – ваши предложения представили вещи в таком странном свете, что я фактически пришёл к небольшому изменению моих предыдущих понятий о Полонии и о том, что он говорит. Буду откровенным, из-за вашей изобретательности вы неразрешимы для меня до такой степени, что для совпадения наших мнений в целом я почти должен признать, что я сейчас постепенно начинаю чувствовать вредное действие на незрелый ум, слишком много общающийся со зрелым, за исключением первых основных общих принципов.
– Реально и истинно, – вскричал другой со своего рода щекотливой скромностью и благодарностью, – моё понимание слишком слабо для того, чтобы выбросить якорь и сжать в объятиях другого. Я действительно в эти дни услышал неких великих учёных, хвастовство которых состоит в том, что они получили меньше последователей, чем жертв. Но для меня, имей я власть так поступать, желать этого бессердечно.
– Я верю вам, мой дорогой Чарли. И всё же я повторяю, что вашими комментариями о Полонии вы, я не знаю как, но расстроили меня; поэтому теперь я не вижу точно, какие имел в виду слова Шекспир, которые он вложил в уста Полония.
– Некоторые говорят, что он хотел с их помощью открыть глаза людям, но я так не думаю.
– Открыть им глаза? – отозвался эхом космополит, медленно раздвигая руки. – На что в этом мире можно открыть глаза? Я имею в виду – на что вы обратили внимание?
– Ну, одни говорят, что он хотел испортить нравы людей; и ещё есть другие, говорящие, что он не имел никакого специального намерения вообще, но в действительности открыл им глаза и испортил их нравы одним действием. Всего этого я и не приемлю.
– Конечно, вы отклоняете столь сырую гипотезу; и всё же признаюсь, что, читая Шекспира в моём туалете и поразившись некоему пассажу, я положил вниз том и сказал: «Этот Шекспир – странный человек». Время от времени представляясь безответственным, он не всегда кажется надёжным. Иногда он производит определённое впечатление – как я назову его? – скрытое солнце, скажем о нём, однажды просиявшее и мистифицированное. Теперь я должен бояться говорить о том, что я иногда думаю, – что скрытое солнце, возможно, он и есть.
– Вы думаете, что это свет истины? – с тайной сердечностью снова наполнив стакан другого.
