– Я тут предпочёл бы отказаться отвечать на категорический вопрос. Шекспир должен быть своего рода божеством. Благоразумные умы, бесспорно тайно рассуждающие о нём, остаются в состоянии длительного послушничества. Однако, затрагивая состояние обета, мы определяем его границы. Сам Шекспир должен быть обожаем, без придирок; но, поскольку мы делаем это со смирением, то мы можем немного собрать его характеры. Возьмём сейчас его Автолика, человека, который всегда озадачивал меня. Как отнестись к Автолику? Мошенник этот столь счастливый, столь удачливый, столь торжествующий, что его почти очаровательную порочную карьеру добродетельный человек низвёл бы до дома призрения (было такое мыслимое непредвиденное обстоятельство), если б они вот-вот смогли бы друг с другом поменяться местами. И всё же посмотрите на слова, исходящие из его уст. «О, – кричит Автолик в момент своего появления, скача весело, как олень, по сцене. – О, – смеётся он, – о, что за глупости – Честность и Вера, его присягнувший брат – очень простодушный джентльмен». Подумайте об этом. Веру, то есть уверенность – то есть вещь в этой вселенной священную, – грохоча, называет самим простодушием. И есть сцены, в которых фигуры мошенников кажутся намеренно созданными для проверки его принципов. Следите, Чарли, я не говорю, что это так, отнюдь нет; но я говорю, что так видится. Да, Автолик кажется необходимой частью действия из-за убеждения, что меньше можно получить, взывая к карманам, нежели очищая их, и лучше быть опытным мошенником, чем неуклюжим нищим; и по этой причине он полагает, что мягкие головы превосходят численностью мягкие сердца. Пронырливый дьявольский рекрут Автолик радостен, как будто он носит небесные ливреи. Когда под воздействием характера и занятий он становится злым и столь же счастливым, тогда моё единственное утешение состоит в факте, что такое существо никогда не существовало, кроме как в сильном воображении, которое его вызвало. И всё же он – существо, живое существо, хотя всего лишь был придуман автором. Возможно, что в своей бумажно-чернильной подаче Автолик воздействует на человечество эффективнее, чем состоящий из плоти и крови. Может ли его влияние быть благотворным? Правда, в Автолике есть веселье; но хотя, согласно моему принципу, смех в основном и выступает в качестве спасения, всё же случай Автолика исключителен потому, что он – это юмор, который, если можно так выразиться, сглаживает его вредоносность. Бравирующий озорством Автолик и проникает в мир со смехом точно так же, как пиратская шхуна с цветными парусами пускается в море по смазанным жиром путям.
– Я одобряю Автолика так же мало, как и вы, – сказал незнакомец, который во время банальностей своего компаньона казался менее внимательным к ним, чем к назревающим в его собственном уме оригинальным концепциям, предназначенным затмить их. – Но я не могу полагать, что Автолик, будучи озорным, что он и показывает на сцене, может иметь почти такой же характер, как и Полоний.
– Я не знаю этого, – прямо и всё же в рамках невежливости возразил космополит, – и, чтобы уверенно принять вашу точку зрения старого придворного, – если между ним и Автоликом вы поднимаете вопрос о непривлекательности, – я предоставлю вам самое лучшее из всего, что пришло недавно. Если начинающему жулику может доставить удовольствие щекотание живота, то в то же самое время он, поглощённый сухой идеей, может не поморщиться от злобы.
– Но Полоний не сух, – сказал другой взволнованно, – он распускает слюни. Он видит унесённого ветром старого щёголя с мудрым взглядом и немеющего от счастья. Его мерзкая мудрость сделала ещё более мерзкой его мерзкую слезливость. Поклоняющийся и раболепный, старый грешный приспособленец – разве такой тип должен подавать пример мужества для молодёжи? Осторожный, благопристойный, выживший из ума старик; по-старчески благоразумный, бездушный до глупости! Старая собака в ошейнике, парализованная на одну сторону, и эта сторона – благородство. Его душа вышла напрочь. Только природа автоматически держит его на его ногах. Как некоторые старые деревья, кора которых переживает сердцевину всего лишь как округлая оправа для гнили, всё ещё продолжают стоять прямо, так и тело старого Полония пережило его душу.
– Ну-ка, – сказал космополит с серьёзным видом, почти рассерженным, – хотя я не уступаю никому в восхищении серьёзностью, всё же, я полагаю, даже у серьёзности могут быть пределы. Для человеческого разума резкие слова всегда более или менее неприятны. Кроме того, Полоний – старик, как я помню его на сцене, с белоснежными локонами. Тогда милосердие требует, что с такой персоной – думайте о ней как хотите – должно, по крайней мере, относиться с любезностью. Кроме того, старость – зрелость, и, я когда-то слышал, говорят: «Лучше зрелый, чем сырой».
– Но гнилой не лучше сырого! – энергично опуская свою руку на стол.
