– Ну, если я однобок, то это из-за вина. Действительно, действительно, я слишком потворствую себе. Моё волнение из-за небольшой провокации тому пример. Но вы – более крепкая голова; пейте. Между прочим, если говорить о сердечности, то она весьма выросла в эти дни, не так ли?
– Это так, и я сей факт приветствую. Ничто лучше не свидетельствует о возрастании гуманных настроений. В ранние и первые человеческие века – в века амфитеатров и гладиаторов – сердечность была ограничена, главным образом, домашним очагом и столом. Но в наше время – век акционерных обществ и лёгкости – с этим драгоценным качеством происходит то же, что и с драгоценным золотом в старом Перу, когда Писарро обнаружил корону инки, замаскированную под видом соусника у поварёнка. Да, у нас золотые мальчики, современные, сердечность присутствует везде – раздаётся щедро, как лунный свет.
– Правда, правда, я расчувствовался снова. Сердечность вошла в каждое место и в каждую профессию. У нас есть душевные сенаторы, душевные авторы, душевные лекторы, душевные врачи, душевные священнослужители, душевные хирурги, и следующими у нас будут душевные палачи.
– Относительно вышеупомянутого человеческого типа, – сказал космополит, – я верю, что развивающийся дух сердечности наконец позволит нам обойтись без них. Нет убийц – нет палачей. И конечно же, когда весь мир должен будет стать душевным, то станет столь же неуместно говорить об убийцах, как в обращённом в христианство мире говорить о грешниках.
– Если следовать этой мысли, – сказал другой, – то за каждым благословением следует некое зло и…
– Стойте, – сказал космополит, – это скорее выглядит как свободное высказывание, чем как доктрина, подающая надежду.
– Ну, хорошо, принимая сказанное за правду, мы обращаемся к будущему превосходству духа сердечности, который одолеет палача так же, как это произошло с ткачом, когда прялка Дженни заменила его. Оказавшись без дел, к чему приложит руки Джек Кетч? К забою скота?
– То, что он обратит свои руки к этому, при соответствующих обстоятельствах будет наиболее вероятным, если в некоторых умах возникнет этот вопрос. Из-за одного этого я склонен думать – и я полагаю, что это не простая брезгливость, – что это занятие едва ли было бы достойно наших характеров, поскольку человек, когда-то нанятый разделить последние часы несчастных людей, оставшись без этого занятия, самостоятельно должен будет перейти к заполнению последних часов несчастного рогатого скота. Я предположил бы, что личный вёрткий камердинер – призвание, к которому человек, возможно, не пришёл бы, не будь он хорошо приспособлен к ловкому обслуживанию другого человека. В частности, среди тех, кто завязывает узлы на мужском шейном платке, я знаю немногих, кто, по всей вероятности, был бы, вследствие предыдущего занятия, более опытен, чем профессионал в этом вопросе.
– Вы серьёзно? – обращаясь к безмятежному собеседнику с неподдельным любопытством. – Вы действительно всерьёз?
– Я полагаю, что никак не иначе, – мягко прозвучал серьёзный ответ. – Но, говоря о развитии душевности, я не оставляю надежды на то, что она в конечном счёте окажет своё влияние даже на столь сложного субъекта, как мизантроп.
– Душевный мизантроп! Я думаю, что человеку, натягивающему своим телом верёвку, довольно сложно говорить о душевных палачах. Душевный мизантроп мыслим не более, чем бездушный филантроп.
– Верно, – лёгким движением целиком стряхнув небольшой цилиндрический пепел со своей сигары, – верно, они оба, названные вами, стоят в оппозиции друг к другу.
– Почему тогда вы говорите, что тут как будто… появился этакий бессердечный филантроп?
– Это так. Мой эксцентричный друг, которого вы называете Енотовой шкурой, является этому примером. Не скрывает ли он, как я объяснил вам, под неприветливым тоном филантропическое сердце? Сейчас он душевный мизантроп, затем, спустя некоторое время, он изменится и станет своей противоположностью; под приветливым тоном он будет скрывать сердце мизантропа. Короче говоря, приветливый мизантроп станет новым видом чудовища, но всё-таки ни малейшим улучшением оригинала, поскольку, вместо того чтобы гримасничать и бросать камни в людей, как тот самый бедный старый сумасшедший Тимон, он примется играть на скрипке и веселить мир танцами. Одним словом, насколько развитие Обращения в христианство смягчает тех, чей ум невозможно изменить, настолько же оно будет доказывать и развитие общения. И так же, благодаря душевности, мизантроп, отученный от своих грубых манер, приобретёт утончённость и мягкость, – возможно, до такой привлекательной степени, что, воистину, в ближайший век он будет почти так же популярен, – мне искренне жаль так говорить, – как некоторые филантропы, которые таковыми сейчас не кажутся, доказательством чему служит мой эксцентричный друг, прежде упомянутый.
