Космополит поднялся, следы прежних чувств исчезли; секунду он пристально смотрел на своего преобразившегося друга, затем, достав из своего кармана десять монет достоинством в полдоллара, наклонился и разложил их, одну за другой, вокруг себя и, отступив на шаг, принялся махать кистями своей длинной трубки с видом некроманта, усиливая движение воздуха своим костюмом и сопровождая каждый взмах торжествующим ропотом из каббалистических слов.
И он тут же внезапно застыл в магическом кольце с восторженным видом, демонстрируя все признаки абсолютного очарования – повернувшись боком, в неподвижной позе, с неподвижным взглядом, очарованный не столько взмахами палочки, сколько десятью победными талисманами на полу.
– Явись же вновь, явись же вновь, явись же вновь, о мой бывший друг! Замени это отвратительное явление блаженной формой, и да будут символом твоего возвращения слова «мой дорогой Фрэнк».
– Мой дорогой Фрэнк, – прокричал затем оживший друг, с почтением выходя из кольца, с вернувшимся самообладанием возвращая себе утраченную индивидуальность, – мой дорогой Фрэнк, какой же вы забавный человек, наполненный забавой, как яйцо белком. Как вы могли сказать мне, что абсурдная история нуждается в том, что вы показали? Но я оценил хорошую шутку слишком хорошо, чтобы испортить её, приняв соответствующий вид. Конечно, я избалованный субъект и со своей стороны скажу, что, несмотря на всю жестокость, вы разыграли меня. Ну, этот скромный эпизод фиктивного отчуждения не преумножит восхитительную действительность. Давайте сядем снова и прикончим нашу бутылку.
– Со всей своей сердечностью, – сказал космополит, пропуская некроманта с той же самой лёгкостью, с какой он принял его возвращение. – Да, – добавил он, спокойно собрав золотые частицы и возвращая их в щель своего кармана, – да, время от времени я превращаюсь в забавного человека, в то время как вы, Чарли, – с нежностью глядя на него, – довольно точно рассказываете о вашей забаве; никогда не видел, чтобы вторая шутка оказывалась лучше первой. Вы сыграли свою роль лучше, чем я думал; вы сыграли её, Чарли, вживую.
– Видите ли, я когда-то участвовал в драматическом кружке; этим всё объясняется. Но подходите, наливайте, и давайте поговорим о чём-нибудь ещё.
– Хорошо, – согласился космополит, садясь и спокойно наполняя до краёв свой стакан. – О чём мы будем говорить?
– О чём вам нравится, – располагаясь с некоторым беспокойством.
– Ну, а если мы поговорим о Шарлемоне?
– Шарлемон? Что за Шарлемон? Кто такой Шарлемон?
– Вы должны послушать, мой дорогой Чарли, – ответил космополит. – Я расскажу вам историю Шарлемона, безумного месье.
Но перед тем как будет рассказана довольно серьёзная история Шарлемона, стоит любезно дать ответ неким голосом, который, как я полагаю, я слышал, и который попал в поле зрения в прошлых главах, и более подробно в последней, где, появившись с некоторой шалостью, он восклицает: «Насколько же нереально всё это!» Действительно, кто-нибудь когда-нибудь одевался или действовал так, как ваш космополит? И кто-нибудь, ответьте, когда-нибудь одевался или вёл себя как шут?
Странно, что в сфере развлечения такая серьёзная преданность реальной жизни должна быть истребована любым, кто, занимаясь подобной работой, способен показать, что он вполне готов пропустить реальную жизнь и обратиться на какое-то время к чему-то другому. Да, действительно, странно, что любой может протестовать против того, что его утомляет; поэтому любой человек, по любой причине считающий реальную жизнь унылой, должен всё же потребовать того, чтобы его внимание отвлекалось от того, чему он должен быть верен до отупения.
