– Хорошо, – вскричал другой, немного утомившись, возможно, от такого абстрактного предположения, – хорошо, однако это может прийти с веком грядущим, конечно же, в веке, который идёт сейчас, в любом, который грядёт, – он должен быть добросердечным, или он не может быть совсем. Поэтому наливайте, наливайте и будьте душевным.
– Я стараюсь изо всех сил, – сказал космополит всё ещё спокойно и общительно, – с тех пор, как мы говорили о Писарро, золоте и Перу; несомненно, вы знаете, что когда испанец впервые вошёл в палату сокровищ Атэхэлпу и увидел такое обилие пластин, сложенных справа и слева с шалостью старых бочек во дворе пивовара, то у обделённого человека возникло опасение относительно подлинности столь огромного богатства. Он шёл, простукивая яркие вазы своими костяшками. Но всё это было золото, чистое золото, хорошее золото, монетное золото, такое же, как то, что со старанием было бы отпечатано в Ювелирном зале. И именно так те же обделённые умы из-за их собственной неискренности не имеют никакой веры в гуманизм и сомневаются, что свободная открытость в этом возрасте может быть поддельной. Они – маленькие Писарро на своём пути – из-за своей царственной мужской душевности ошеломлены недоверием к ней же самой.
– Пусть держится подальше такое недоверие от вас и от меня, мой сердечный друг! – пылко вскричал другой. – Наливайте, наливайте!
– Ну, мне всё время это кажется разделением труда, – улыбнулся космополит. – Я забочусь обо всех пьющих, а вы заботитесь обо всех – по доброте. Но вы – натура, способная поступать так ради большинства населения. И теперь, мой друг, – со странно серьёзным тоном, очевидно, в предзнаменование чего-то весьма важного и очень вероятно, что в отходе от личного интереса, – вино, вы знаете, открывает сердце и…
– Открывает его! – с ликованием. – Прямо-таки растапливает. Каждое сердце сковано льдом, пока вино не расплавит его и не откроет нежную траву и сладость трав, расцветающих ещё ниже, со всеми драгоценными секретами, глубоко скрытыми, как драгоценный камень в сугробе, пролежавший там незамеченным всю зиму до весны.
– И потому, мой дорогой Чарли, одна из моих небольших тайн уже вскоре будет раскрыта.
– Ах! – нетерпеливо ёрзая на своём стуле. – Что это?
– Не будьте столь порывистым, мой дорогой Чарли. Позвольте мне объяснить. Вы, разумеется, видите, что я – человек, не обладающий абсолютной гарантией; в целом я, говоря иначе, человек сложный; поэтому, если я в настоящее время могу показать себя с другой стороны, то причина этого состоит в сердечности, которую вы проявили во всём вашем разговоре, и особенном благородстве, благодаря которому, подтверждая ваше хорошее мнение о людях, вы сообщили, что вы никогда не смогли бы солгать какому-либо человеку, более всего ввиду вашего негодования по поводу особо грубого пассажа в совете Полония, – короче говоря, короче говоря, – с невероятным смущением, – как мне выразить разом то, что я имею в виду, если не добавить к этому слов о цельности вашего характера, из-за которой вы побуждаете меня положиться на ваше благородство, одним словом, поверить в вас, поверить абсолютно?
– Я вижу, я вижу, – с усиленным интересом, – что-то вроде момента, когда вы желаете довериться. Тогда что это, Фрэнк? Любовная интрига?
– Нет, не это.
– Что же тогда, мой дорогой Фрэнк? Говорите – положитесь на меня до последнего. Помимо всего прочего.
– Тогда, помимо прочего, – сказал космополит, – я нахожусь в такой ситуации, когда мне срочно нужны деньги.
– Не хватает денег! – отталкивая свой стул назад, как от внезапно раскрывшейся ловушки или кратера.
– Да, – наивно согласился космополит, – и вы дадите мне взаймы пятьдесят долларов. Я мог бы почти пожалеть, что не нуждаюсь в большем, и исключительно ради вас. Да, мой дорогой Чарли, ради вас; ради того, чтобы вы могли лучше показать своё благородство, доброту, мой дорогой Чарли.
– Я никакой не ваш дорогой Чарли! – вскричал другой, вскакивая на ноги и застёгивая своё пальто, как будто торопливо отбывая после долгого путешествия.
– Да почему же, почему? – с мукой в голосе.
– Никакого вашего «почему, почему, почему»! – вскидывая ногу. – Идите к дьяволу, сэр! Нищий, самозванец! Никогда за всю свою жизнь я так не обманывался в человеке.
Вот так, произнеся, или, скорее, прошипев эти слова, собутыльник претерпел множество метаморфоз, о которых каждый прочитает в магических книгах. Из первоначальной материи выскочило новое существо. Кадм превратился в змею.
