– Да почему же, благословите меня, – со скромным удивлением рассматривая своего разгорячённого товарища, – вы так налетели на этого несчастного Полония – существо, которого никогда не было и не будет? И всё же с точки зрения христианства, – добавил он задумчиво, – я не считаю, что гнев против этого фиктивного претендента – меньшая мудрость, чем гнев против человека из плоти, безумного, обезумевшего от чего-либо.
– Так это или не так, – возразил другой, возможно, немного раздражённо, – но я придерживаюсь того, что я сказал, что лучше быть сырым, чем гнилым. И того, что нужно бояться в этой главе, можно узнать из неё, – это как с лучшим из сердец, как с лучшей из груш: опасный эксперимент – задерживаться слишком долго на сцене. Это сделал Полоний. Благодаря удаче, Фрэнк, я молод, каждый зуб звенит в моей голове, и если хорошее вино сможет поддержать меня таким, каков я есть, то я должен буду долго таким и оставаться.
– Верно, – с улыбкой. – Но вино, чтобы сотворить добро, должно быть выпито. Вы говорите много и хорошо, Чарли, но выпили мало и равнодушно – пресытились.
– Сейчас, сейчас, – с поспешным и озабоченным видом. – Если я правильно помню, Полоний намекает так часто, как только может, и не церемонясь, что неосмотрительно оказывать финансовую помощь бедствующему другу. Он изрекает некую несвежую мысль об одновременной «потере ссуды и друга», не так ли? Но как там наша бутылка? Уже приклеилась? Пусть она двигается, мой дорогой Фрэнк. Хорошее вино, и своей душой я начинаю чувствовать его, и собой старого Полония – да, это вино, я боюсь, что оно настроит меня против этой отвратительной старой собаки без зубов.
При этих словах космополит, держа сигару во рту, медленно поднял бутылку и медленно выставил её на просвет, внимательно глядя на неё, как на термометр в августе, чтобы увидеть не сколь низок уровень, а сколь он высок. Затем выпустил облако дыма, поставил её и сказал:
– Ну, Чарли, если то вино, которое вы выпили, вышло из этой бутылки, то в этом случае я должен сказать, что если – предположим такой случай, – что если бы у одного приятеля была цель одурманить другого и первый приятель имел бы ваши способности, то операция вышла бы сравнительно недорогой. Что вы думаете, Чарли?
– Почему же, я думаю, что не очень восхищён гипотезой, – сказал Чарли с негодующим видом, – это небезопасно, Фрэнк, зависеть от риска слишком шутливых предположений относительно друзей.
– Почему же? Храни вас Бог, Фрэнк, моя гипотеза была не адресной, а обобщённой. Вы не должны быть столь раздражённым.
– Если я раздражён, то это из-за вина. Иногда, когда я запросто пью, оно раздражает меня, я замечал.
– Запросто пьёте? Вы ещё не выпили ни одного стакана. В то время как я, должно быть, четверть или пятую часть благодаря вашей назойливости; чтобы не говорить обо всём, я пил этим утром за добрые старые знакомства. Пейте, пейте; вы должны пить.
– О, я пил, пока вы говорили, – рассмеялся другой, – вы не заметили этого, но я выпил свою порцию. Есть особый способ, которому я выучился у тихого старого дядюшки, который раньше неосознанно использовал свои очки. Наполните также и мой стакан. Вот! Сейчас этот старый пень далеко, и у меня новая сигара. Славная дружба навеки! – снова в лирическом настроении. – Скажите, Фрэнк, разве мы не люди? Я говорю, разве мы не люди? Скажите мне, разве не люди породили нас, как прежде перед небесами, и, как я полагаю, людьми будут те, кого мы породим? Лейте, лейте, лейте выше, мой друг. Позвольте устремиться рубиновому потоку и всем рубиновым течениям вместе с ним! Налейте повыше! Будем веселиться. И весёлость – что это? Слово, я имею в виду; что оно выражает? Совместное проживание. Но летучие мыши живут вместе, и вы когда-нибудь слышали о весёлых летучих мышах?
– Если я когда-нибудь слышал, – заметил космополит, – то как своё ускользающее воспоминание.
– Но почему вы никогда не слышали ни о душевных летучих мышах, ни о ком-либо ещё? А потому, что летучие мыши, хотя они живут вместе, не рады обществу. Летучие мыши – души неприветливые. Они не люди; и как восхитительно думать, что слово, которое среди людей означает самый высокий уровень сердечности, подразумевает обязательный вспомогательный глагол, радостно благословляющий бутылку! Да, Фрэнк, чтобы сосуществовать, в самом прекрасном смысле этого слова, мы должны пить вместе. И поэтому не удивительно, что тот, кто не любит вино, тот несчастный трезвенник с истощённым сердцем, – сердцем, подобным сжавшейся посиневшей старой сумке, и кто его полюбит? Пошёл он прочь, рваной тряпкой висеть ему – неприветливая душа!
– О, теперь, теперь разве вы не можете быть дружелюбным, не будучи строгим? Мне нравится лёгкая, без волнений, весёлость. Трезвому человеку, воистину, – хотя по своей части я, естественно, люблю звонкий стакан, – я не предпишу свой характер как закон для другой натуры. Поэтому не оскорбляйте трезвого человека. Весёлость – одна хорошая вещь, а умеренность – другая хорошая вещь. Поэтому не будьте однобоким.
