Говорят, что мир иногда категорически неумолим, но это не относилось к Шарлемону. Мир ощущает возвращение любви к тому, кто к этому миру возвращается, как это и произошло. Выражением возобновившегося к нему интереса стал шёпот, вопрошающий шёпот, в точности как теперь, поэтому долгое время после его банкротства всё случившееся связывали с кошельком Шарлемона. Слухи в ответ на редкие недоуменные вопросы доносили, что он провёл девять лет в Марселе, во Франции, и там, приобретя второе состояние, вернулся с ним, посвятив своё будущее чистосердечной дружбе.
И снова прошли годы, и преображённый странник всё ещё оставался прежним, или, вернее, из-за своих благородных качеств рос как золотая кукуруза под живительными лучами доброго мнения. Но, тем не менее, оставалось скрытое недоумение относительно того, что вызвало такую перемену в нём в тот период, когда, в значительной степени как сейчас, он, по общему мнению, обладал тем же самым состоянием, теми же самыми друзьями, той же самой популярностью. Но никто не думал, что перед ним опять встанет этот же вопрос.
Наконец, на обеде в его доме, после того как все гости, кроме одного, постепенно отбыли, оставшийся гость, старый знакомый, находящийся как раз под влиянием вина, принятым ради того, чтобы отогнать страх перед рискованной темой, и в манере, возможно, больше говорившей о его сердечности, чем о его такте, попросил своего хозяина объяснить одну загадку в его жизни. Глубокая меланхолия покрыла радостное лицо Шарлемона; тихо дрожа, он сидел в течение нескольких мгновений, затем пододвинул полный графин к гостю и в полный голос сказал: «Нет, нет! Когда благодаря искусству, уходу и времени цветы цветут на могиле, кто тогда решится перекопать всё снова только ради того, чтобы узнать тайну? Вина!» Когда оба бокала были наполнены, Шарлемон взял свой и поднял его, тихо добавив: «Если когда-нибудь, в грядущие дни, вы увидите под рукой руины, и, думая, что вы понимаете человечество, будете переживать из-за вашей дружбы и переживать за свою честь наполовину из-за любви к одной и наполовину из-за страха за другую, и решите защитить мир и спасти его от греха, заранее взяв этот грех на себя, тогда поступите так, как поступил тот, о ком я теперь грежу, поскольку вы, как и он, будете страдать; но как же рады и как благодарны будете вы, если так же, как он, после всего, что случилось, сможете снова стать немного счастливей».
Когда гость ушёл, возникло убеждение, что, хоть внешне память Шарлемона счастливым образом восстановилась, всё же из-за некой инфекции старая болезнь не исчезла и что друзьям не стоило задевать столь тонкие струны.
– Ну, и что вы думаете об истории Шарлемона? – осторожно спросил рассказчик.
– Очень странная, – ответил слушатель, уже не столь непринуждённо, – но действительно ли она подлинная?
– Конечно нет, это история, которую я рассказал с той же целью, что и любой другой рассказчик, – чтобы развлечь. Следовательно, если она покажется вам странной, то эта странность – роман; он – то, что противопоставляется реальной жизни; это вымысел, короче говоря, беллетристика против факта. Но спросите себя, мой дорогой Чарли, – любовно наклонившись к нему. – Я сейчас оставляю его наедине с вашим собственным сердцем, преимущественно из-за такого мотива, как намёк Шарлемона на то, как он вёл себя в моменты перемены характера – вообще-то, такой своего рода пример, который я привёл, оправдывает ли природу человеческого общества? Пожалуйста, скажите, со своей стороны окажете ли вы холодный приём другу – скажем, дружелюбному, бедность которого вы внезапно узрите?
– Как вы можете задавать мне такой вопрос, мой дорогой Фрэнк? Вы знаете, что я презрел бы такую подлость. – Но, повысив голос, несколько смущённо: – Действительно, хотя час ещё ранний, я всё же думаю, что должен удалиться; моей голове, – приложив свою руку к ней, – нехорошо; этот проклятый эликсир из кампешевого дерева, когда я выпил его немного, перевернул меня всего с ног на голову.
– Когда вы немного выпили этого эликсира из кампешевого дерева? Да ведь вы сошли с ума, Чарли. Говорить так о подлинном, старом, зрелом портвейне. Да, я думаю, что ваши мысли лучше прогнать, и, выспавшись, вы избавитесь от них. Идите – не приносите извинения – не объясняйтесь – идите, идите – я хорошо понимаю вас. Увидимся завтра.
Когда не без некоторой поспешности собутыльник ушёл, к космополиту приблизился незнакомец и, коснувшись его, сказал:
– Мне показалось, что я слышал, как вы сказали, будто увидите этого человека снова. Предупреждаю: вам не следует этого делать.
