Тот повернулся, рассматривая говорившего; голубоглазый человек, рыжеволосый, саксонского типа, возможно, сорока пяти лет; высокий, но для собственной угловатости хорошо скроенный; мало интересующийся мнением о себе самом, но с вполне уместной простой пуританской внешностью и своего рода фермерским достоинством. Его возраст, казалось, читался больше по его лбу, вдумчивому и спокойному, чем по его общему виду, молодому и зрелому, иногда специфичному для обычного здорового тела, как оригинальному дару природы, или, в какой-то степени, как эффекту или вознаграждению из-за умеренности к страстям, сохраняемому, возможно, его конституцией так же, как и моралью. A опрятная, миловидная, почти румяная щека, холодная и свежая, как красный цветущий клевер в холодном рассвете, была тёплым цветком, достойно сохранённым на холоде. Каждый человек, общавшийся с ним, отмечал в нём проницательность и тонкость, необычайным образом смешанные; таким образом, он казался смесью янки-коробейника и татарского священника, хотя, как казалось, в стеснённом положении первый не стал бы, по всей вероятности, играть вторую скрипку по отношению к другому.
– Сэр, – сказал космополит, поднявшись и раскланявшись со сдержанным достоинством, – если я не могу из чистого наслаждения намёком указать на человека, кто просто чокался общим стаканом со мной, то, с другой стороны, я не расположен недооценить повод, который в данном случае смог вызвать такой намёк. Мой друг, место которого ещё не остыло, удалился на ночь, оставив в своей бутылке какое-то большое или малое содержимое. Умоляю, сядьте на его место и выпейте со мной; и затем, если вы далее решите не намекать на что-то неприятное о человеке, дружелюбное тепло которого частично перейдёт к вам, то его приветливость пройдёт через вас – и пусть будет так.
– Весьма недурная самонадеянность, – сказал незнакомец, уже по-менторски и артистически разглядывая живописного оратора, как будто он был статуей во дворце Питти. – Весьма недурная. – Затем с самым серьёзным интересом: – Ваша душа, сэр, если я не ошибаюсь, должна быть душой красивой – исполненной всеобщей любви и веры, поскольку там, где красота, там и они должны быть.
– Прекрасная вера, – согласился космополит, начав говорить тем же тоном, – и, признаться, она давно нравилась мне. Да, вместе с вами и с Шиллером я рад полагать, что красота в основе своей несовместима со скверной, и не потому ли я так эксцентричен, что уверен в скрытой доброте этого красивого существа, гремучей змеи, чья отполированная спираль гибкой шеи из желтовато-коричневого золота столь ловко завивается вверх на солнце, что никто в прерии не может созерцать её без удивления?
Когда он выдохнул эти слова, то, как показалось, серьёзно проникся их духом, – так некоторые описываемые серьёзные ораторы подсознательно наклоняются и взбивают хохолок на своей голове, пока он не окажется почти таким же, как у описанного существа. Тем временем незнакомец воспринял их с некоторым удивлением, очевидно, в более мистическом ключе, и тут же сказал:
– Когда вы бываете очарованы красотой этой гадины, разве вам никогда не приходит мысль поменяться с ней местами? Почувствовать, что это вы должны были стать змеёй? С незримым скольжением в траве? Ужалить, убить при малейшем прикосновении; разве не всё ваше красивое тело – это переливающиеся ножны смерти? Короче говоря, разве никогда у вас не появляется желание почувствовать себя освобождённым от знаний и совести и насладиться некоторое время беззаботной радостной жизнью абсолютно инстинктивного, недоброго и безответственного существа?
– Такого желания, – ответил другой, неощутимо взволновавшись, – я должен признаться, у меня сознательно никогда не возникало. Такое желание, воистину, едва ли смогло бы прийти в обычном воображении, и сам я не могу рассуждать столь изысканно.
– Но теперь, когда идея предложена, – сказал незнакомец с младенческим любопытством, – разве она не вызывает желание? Едва ли. Хотя я не думаю, что у меня есть какое-либо твёрдое предубеждение против гремучей змеи, тем не менее я не хотел бы быть ею. Если бы я сейчас был гремучей змеёй, то не было бы такой проблемы, как быть приветливым с людьми: люди боялись бы меня, и тогда я должен был бы стать очень одинокой и несчастной гремучей змеёй.
Правда, люди боялись бы вас. И почему? Из-за вашего треска, вашей гулкой дроби – звука, как говорится, подобного тряске маленьких сухих черепов в мелодии Вальса смерти. И здесь мы имеем другую красивую правду. Когда какое-либо существо становится недружелюбным к другим существам, природа по ходу дела помечает это существо даже ярче, чем яд, сделанный аптекарем. Поэтому, кто бы ни решился уничтожить гремучую змею или другое вредное существо, это – его собственная ошибка. Они должны были уважить этикетку. Об этом говорит и отрывок из Священного Писания:
– Я пожалел бы его, – сказал космополит, возможно, немного прямодушно.
