– Кто вы? Кто я? Никто не знает, кто есть кто. Данные, которые жизнь предоставляет для составления истинного мнения о любом существе, так же недостаточны для этой цели, как в геометрии одной стороны недостаточно для определения треугольника.
– Но не эта ли доктрина треугольников некоторым образом противоречит вашей доктрине этикеток?
– Да, но что из того? Я редко хочу быть последовательным. В философском представлении последовательность – определённый уровень во всех случаях, поддерживаемый при работе ума. Но так как природа почти всегда состоит из холмов и долин, то как же может каждый естественным путём продолжать продвигаться в знании, не подчиняясь естественной неравномерности движения? Продвижение в знаниях точно такое же, как движение по великому каналу Эри, где, в зависимости от характера местности, изменение уровня неизбежно; вы заперты и ограничены снизу бесконечными несоответствиями, и всё же всё время вы преуспеваете, в то время как самая унылая часть из всего маршрута – это та, которую лодочники называют «долгим уровнем», – бесконечно-плоская равнина в шестьдесят миль по стоячим болотам.
В одной детали, – подхватил космополит, – ваше сравнение, возможно, неудачно. Ну сколько времени после всех движений вверх и движений вниз в более высокой равнине вы, в конце концов, выдержите? Не хватит ли подавать это как пример? С молодости я приучен почитать знания, и вы должны простить мне, если на этот счёт я отвергну вашу аналогию. Но, действительно, вы неким образом околдовываете меня своей заманчивой беседой так, что я продолжаю неожиданно отклоняться от своей точки зрения. Вы говорите мне, что не можете, конечно же, знать, кто или каков мой друг; тогда умоляю, как вы догадались, кто он тогда?
Я угадал, что он тот, кого среди древних египтян называли… – используя некое неизвестное слово.
…! И кто это?
…Это тот, кого Прокл в небольшом примечании к своей третьей книге по богословию Платона определяет как… «изрекающего греческие сентенции».
Держа свой стакан и постоянно разглядывая его на просвет, космополит возразил:
– Это настолько определённая вещь, что Прокл отнёс её к современным понятиям, воспринимаемым в самом кристальном свете, чего я не буду опрометчиво отрицать; тем не менее, если бы вы могли вставить определённые слова, подходящие для моего восприятия, то я должен был бы принять их к использованию.
– Благо! – немного приподняв свои холодные брови. – Благо брака я воспринимаю как узел из белых лент, как весьма красноречивое отражение чистоты истинного брака; но и другие блага я всё же должен знать; и, тем не менее, в неуловимый момент слово, которое вы используете, кажется мне неприятным обозначением в основном какого-то скверного, трусливого подчинения тому, кто хорош уже сам по себе.
В этот момент был принесён кубок с замороженной водой и по знаку космополита был поставлен перед незнакомцем, который прежде, чем выразить признательность, отпил глоток, очевидно, освежаясь, – сама его неприветливость, как это бывает с некоторыми людьми, оказалась полностью неподходящей.
Наконец, поставив назад кубок и мягко вытирая со своих губ бусинки воды, недавно уцепившейся там, как в створке коралловой раковины на рифе, он обернулся к космополиту и в более холодной манере, по возможности, наполовину овладевшей им, сухо сказал:
– Я придерживаюсь метемпсихоза; и кем бы я ни был теперь, я чувствую, что был однажды стоиком Аррианом, и есть намёки на то, что я был также озадачен словом на соответствующем языке его времени, которое, что очень вероятно, соответствовало вашему слову «благо».
– Вы благодарны за мои пояснения? – вежливо спросил космополит.
– Сэр, – ответил незнакомец почти без серьёзности, – я люблю ясность во всех вещах и боюсь, что я едва ли окажусь в состоянии удовлетворения разговором с вами, если вы не примете её во внимание.
Космополит в размышлении следил за ним некоторое время, затем сказал:
– Лучший путь для того, чтобы выйти из лабиринта, как я слышал, это вернуться той же дорогой. Я соответственно восстанавливаю свой путь и спрашиваю, поможете ли вы мне. Короче говоря, ещё раз вернуться к вопросу: по какой причине вы предостерегаете меня против моего друга?
– Тогда кратко и ясно: потому что, как прежде было сказано, я предполагаю, что его место среди древних египтян…
– Умоляю, сейчас, – с искренним осуждением космополит, – умоляю, скажите, зачем теперь тревожить покой этих древних египтян? Что нам их слова или их мысли? Разве мы – нищие арабы, без нашего собственного дома, кто должен вернуться поселенцами к мумиям, лежащим среди пыльных катакомб?
– Самый бедный из формовщиков фараоновых кирпичей с большей честью покоится в своих тряпках, нежели император Российской империи во всех своих шелках, – словно оракул, сказал незнакомец. – По отношению к смерти путь у червя величественен, в то время как жизнь, пусть даже и у короля, презренна. Этот разговор не против мумий. Он – часть моей миссии научить человечество долгу почитания мумий.
