– Но вы же не думаете, – возразил другой, всё ещё сохраняя свой бесстрастный облик, – вы же не думаете, что для человека пожалеть там, где природа безжалостна, немного предпочтительней?
– Позвольте казуистам заниматься казуистикой, но пусть сердце само за себя решит вопрос сострадания. Но, сэр, – становясь серьёзным, – из того, что я сейчас впервые понял, вы с того момента, как в жизнь было введено слово «безответственность», не использовали его. Теперь, сэр, тем не менее, из-за духа терпимости, в который я верю, я стараюсь изо всех сил никогда не пугаться любого предположения, если оно следует чести, и всё же на этот раз я должен признать, что, действительно, процитированный вами пункт вызывает моё беспокойство, потому что надлежащее представление о вселенной, то представление, которое призвано порождать соответствующую веру, учит, если я не ошибаюсь, что поскольку все явления разумно управляются, то не так много живых существ не должны следовать обязательствам.
– Действительно ли гремучая змея имеет обязательства? – спросил незнакомец со сверхъестественным холодом, глядя драгоценными камнями прозрачно-голубых глаз так, что он казался скорее метафизическим водяным, чем чувствующим человеком. – Разве гремучая змея имеет обязательства?
– Если я и не подтверждаю этого, – ответил другой с осторожностью опытного мыслителя, – то я и не буду этого отрицать. Но если мы предположим, что это так, то мне не стоит говорить, что эти обязательства ни ваши, ни мои, ни Суда по гражданским делам, ни кого-то более превосходящего всех перечисленных.
Он продолжал говорить, пока незнакомец не прервал его; но только лишь прочитав его аргумент в его взгляде, космополит, не ожидая момента, когда он будет высказан словами, сразу заговорил с ним:
– Вы возражаете против моей гипотезы, но только с той позиции, что место гремучей змеи – не манифест её природы; но может ли почти такое же существо иметь предубеждение против человека? Это сводится к абсурду… доказывать обратное тщетно. Но если теперь, – продолжал он, – вы считаете, что у гремучей змеи существует способность к нанесению вреда (заметьте, я не обвиняю её в том, что она вредна, но я говорю, что она способна быть такой), то можете ли вы полностью избежать допущения, что есть не совсем симметричное представление о вселенной, которое должно поддерживаться кем-то; в то время как подразумевается, что запрещено убивать без судебного решения, и у его товарища, обладающего той же способностью гремучей змеи, допускающей свободу убивать любое существо, рождается капризная обида – и человека тоже? Но, – утомлённым голосом, – это невесёлый разговор; по крайней мере, это не для меня. Рвение непосвящённого тяготит меня. Я сожалею об этом. Умоляю, сядьте и отведайте этого вина.
– Ваши предложения для меня новы, – сказал другой со своего рода снисходительной благодарностью, как тот, кто, обладая знанием, смотрит свысока на получающего его крошки, тем более нищего, – и поскольку я, совсем как афинянин, приветствую новую мысль, то не могу согласиться позволить ей так резко упасть. Итак, гремучая змея…
– Хватит о гремучих змеях, я умоляю, – с отчаянием. – Я должен опуститься до того, чтобы повторно защитить это существо. Сядьте, сэр, я прошу, и отведайте этого вина.
– Пригласить меня сесть с вами – весьма гостеприимно, – одновременно соглашаясь сейчас же поменять тему, – и легендарное восточное гостеприимство по сути своей приятный аравийский роман, что также очень романтичная вещь сама по себе, – поэтому я всегда слышу выражения о гостеприимстве с удовольствием. Но что касается вина, то моё отношение к этому напитку столь своеобразно и я так боюсь разрешить ему насытить меня, что удерживаю свою любовь к нему в долгих рамках непроверенной абстракции. Короче, я осушил огромные порции вина со страниц Хафиза, но я редко делаю глоток вина из чаши.
Космополит спокойно взглянул на говорившего, который теперь, заняв стул напротив него, уселся там, целиком сияя холодом, как призма. Казалось, можно было почти услышать его стеклянный звон и перезвон. В тот момент космополит остановил проходящего мимо официанта, которого попросил принести кубок воды со льдом.
– Лучшего льда, официант, – сказал он, – и теперь, – обратившись к незнакомцу, – вы, пожалуйста, объясните мне свою причину предупреждений, которые вы мне сначала адресовали.
– Я надеюсь, что они не были такими же предупреждениями, как большинство предупреждений, – сказал незнакомец, – предупреждения, которые не предупреждают, но осмеивают, приходят после случившегося. И всё же что-то в вашем предложении, как я теперь полагаю, безотносительно скрытого мнения, которое ваш самозваный друг, возможно, имел о вас, пока ещё остаётся незаконченным. Вы распознали, кто он.
– И что тут сказать? «Это – приветливая душа». Итак, вы видите, что вы должны или бросить свою доктрину этикеток, или же ваше предубеждение против моего друга. Но скажите мне, – с возобновившейся серьёзностью, – за кого вы его приняли? Кто он?
