К счастью, эту бессвязную речь остановил, или, скорее, изменил её направление приблизившийся измученный, вдохновлено выглядящий человек – сумасшедший нищий, испрашивающий милостыню как торговец вразнос напыщенным трактатом, самостоятельно составленным, формулирующий свои требования при помощи некоего напыщенного апостольства. Хотя он был рваный и грязный, в нём не было никакого следа вульгарности, отчего по своей природе его поведение не было грубым; его худое тело казалось большим из-за широкой, дикой налобной повязки на его лбу, спутанной со взъерошенной массой чёрных, как вороново крыло, завитков, бросающих ещё более глубокую тень на худое тело, подобное сушёной ягоде. Ничто не могло превзойти его облика живописных итальянских руин и революций, усиленного, как казалось, всего лишь аргументированным мерцающим взглядом, недостаточным для того, чтобы придать ему необходимую продолжительность, но, возможно, подходящим для того, чтобы время от времени предположить возникновение скрытых мучительных сомнений в том, была ли его заплесневелая мечта о славе верной.
Приняв предложенный ему трактат, космополит посмотрел на него и, казалось, увидев, что это было, закрыл его, положил его в свой карман, одновременно следя за человеком, затем наклонился и подал ему шиллинг, сказав ему добрым и внимательным тоном:
– Я сожалею, мой друг, что сейчас оказался занят; но, купив вашу работу, я обещаю вам получить большое удовлетворение от её прочтения при самом ближайшем досуге.
В своём изодранном однобортном сюртуке, кое-как застёгнутом до подбородка, скрытый мыслитель отвесил ему по клон, который, из-за любезности, подошёл бы виконту, затем повернулся с тихим обращением к незнакомцу. Но незнакомец сидел, ещё более, чем когда-либо, напоминая холодную призму, одновременно демонстрируя увлечённость привлекательной женщиной-янки, уже придав своему выражению мистическую форму и добавив дополнительные сосульки своему облику. Весь вид его, казалось, говорил: «От меня – ничего». Отвергнутый проситель бросил на него взгляд, полный задетой гордости и разрушительного презрения, и пошёл своим путём.
– Ну-ну, – сказал космополит немного укоризненно, – вы должны сочувствовать этому человеку; скажите мне, сочувствуете вы или не сочувствуете? Вы посмотрите на его трактат – вполне трансцедентального направления.
– Извините меня, – сказал незнакомец, отодвигая трактат. – Я никогда не покровительствую негодяю.
– Негодяю?
– Я обнаружил в его, сэр, убийственном взгляде чувство – проклятие, я бы сказал так; есть ощущение подлости в кажущемся сумасшествии. Я считаю его хитрым бродягой, ловко играющим роль сумасшедшего. Разве вы не заметили, как он вздрогнул под моим взглядом?
– Действительно? – изображая долгий, удивлённый вздох. – Я едва ли смог угадать в вас характер, настолько невероятно подозрительный. Вздрогнули? Будьте уверены, он такой и есть, бедняга; вы прониклись его хромотой. Что касается его ловкой игры в сумасшедшего, отдельные критики могли бы так же выступить против одного или двух бродячих волхвов в эти дни. Но это – вопрос, о котором я ничего не знаю. Но ещё раз, и в последний раз, чтобы вернуться к отправной точке: почему сэр, вы предупредили меня относительно моего друга? Если это станет доказательством того, что вы хотите быть уверенным в моём друге на основании столь же зыбком, как и ваше недоверие к сумасшедшему, то я буду рад это узнать. Ну, почему вы предупреждали меня? Изложите это, я умоляю, в нескольких словах, и английских.
– Я предостерёг вас относительно него потому, что он подозревается – так говорили мне – как Миссисипский мошенник, о котором известно на этих кораблях.
– Мошенник, ах? Он мошенничает, не так ли? Мой друг тогда является кем-то, кого индейцы называют Великим шаманом, не так ли? Он мошенничает, он обчищает, он лишает достатка.
– Я чувствую, сэр, – сказал незнакомец, оставаясь невосприимчивым к откровенной шутке, – что ваше понятие о том, кого называют Великим лекарем, нуждается в коррекции. Великий шаман среди индейцев не менее важен, чем человек, серьёзно почитающий благоразумную проницательность.
– И разве мой друг не благоразумен? Разве мой друг не проницателен? По вашему собственному определению, разве мой друг не Великий шаман?
– Нет, он – мошенник, Миссисипский мошенник, двуличный тип. В том, что он такой, я мало сомневаюсь, мне указали на него как на жаждущего приобщить меня к какой-то небольшой авантюре в этой западной области, где я никогда прежде не путешествовал. И, сэр, если я не ошибаюсь, вы здесь также чужестранец (но, действительно, не каждый ли чужестранец в этой чужой вселенной?), и это – причина, почему я почувствовал толчок, чтобы предостеречь вас относительно компаньона, который не может быть никем иным, как опасным для человека бескорыстного и доверчивого. Но я повторяю, что надеюсь, что к настоящему времени, по крайней мере, он не преуспел с вами, и верю, что и в будущем не преуспеет.
