– Спасибо за ваше беспокойство, но я едва ли смогу аналогично поблагодарить за столь твёрдо отстаиваемую гипотезу о неприемлемом характере моего друга. Правда, я завёл с ним знакомство сегодня впервые и мало знаком с его прошлым, но это не кажется мне простой причиной, почему его натура не должна сама по себе внушать доверие. И, учитывая, что ваших собственных знаний о джентльмене, по вашим же собственным словам, столь точных, как это необходимо, нет, то вы простите мне, если я откажусь воспринимать дальнейшие сообщения, нелестные для него. Действительно, сэр, – доброжелательно, – давайте сменим тему.
– И то и другое, тему и собеседника, – ответил незнакомец, вставая и дожидаясь возвращения прогуливающегося в удалённой точке палубы человека, только что развернувшегося кругом и направлявшегося к нему.
– Эгберт! – сказал он, подзывая его.
Эгберт, хорошо одетый, выглядящий как коммерсант, джентльмен приблизительно тридцати лет, окликнутый на ходу, поразительно почтительный и через мгновение стоящий рядом, в отношении своего вышестоящего компаньона был, очевидно, его верным последователем.
– Это, – сказал незнакомец, беря Эгберта за руку и подводя его к космополиту, – это – Эгберт, ученик. Я хочу, чтобы вы знали Эгберта. Эгберт был первым среди людей, кто отредактировал для практического применения принципы Марка Винсама, – принципы, ранее считавшиеся менее адаптированными к жизни, чем туалет. Эгберт, – оборачиваясь к ученику, который с кажущейся скромностью немного сжался от таких похвал, – Эгберт, это, – с приветствием к космополиту, – как и все мы, иностранец. Я хочу, чтобы вы, Эгберт, называли этого иностранца братом; пообщайтесь с ним. Особенно если в настоящее время по каким-либо причинам его любопытство невелико, то оно должно быть возбуждено точным характером моей философии, и я полагаю, что вы не оставите такое любопытство неудовлетворённым. Вы, Эгберт, просто сформулировав ваши принципы, можете сделать больше для объяснения моей теории, нежели я сам смогу сделать это при помощи простых слов. Действительно, именно вы лучше всего понимаете меня самого. Поскольку у каждой философии есть определённые оборотные составляющие, весьма важные составляющие, то они, как затылок, лучше всего заметны при отражении. Теперь, как в стакане, вы, Эгберт, в вашей жизни отражаете для меня наиболее важную часть моей системы. Тот, кто одобряет вас, одобряет философию Марка Винсама.
Хотя части этой речи могли, возможно, по фразеологии показаться самопочитанием, всё же никакого следа самодовольства не было заметно в поведении говорившего, которое всецело было простым, скромным, достойным и мужественным; учитель и пророк, казалось, скрывались больше в идее, как говорится, чем в том, кто был её носителем.
– Сэр, – сказал космополит, который, казалось, весьма заинтересовался этим новым кругом вопросов, – вы говорите об определённой философии, более или менее оккультной, и намекаете, что она касается практической жизни; прошу, скажите мне, склоняется ли исследование этой философии к некоторым формам, характерным для мирового опыта?
Да, это так, и это – испытание её истинности; если какая-либо философия вступила в противоречие с мировым опытом и склоняется к созданию противоречий с ним, то такая философия обязательно должна стать всего лишь обманом и мечтой.
– Вы немного удивляете меня, – ответил космополит, – из-за вашей открывшейся проницательности, а также из-за ваших намёков на глубокий труд Платона по богословию; казалось бы, не естественно ли предположить, что если вы – создатель какой-либо философии, то она должна быть глубокомысленной, чтобы оказаться выше примитивного практического применения?
