Даже разозлиться не было сил. Он глядел в спину Фитилю. Фитиль шагал к черному "форду-саладину". Бабец потоптался. Потом с кряхтением сел на брусчатку.
Огни двоились... троились... радужно мерцали. Зажмурился. Но и там, под веками, то же самое - огни... мерцание... Опять накатила тошнота, и он помотал головой, разлепляя веки.
- А?
- Хрен на!.. Иди сюда, говорю!
Бабец поднялся, побрел к машине. Нет, дурь все же понемногу отступала. Кто это недавно говорил: если бы прямой, точно капец. Фитиль, что ли? Нет, не Фитиль... Не мог вспомнить. Или почудилось? Почудилось, наверное. Сам подумал - а теперь кажется, будто кто-то сказал.
- Вот, Василь Васильич, - отрывисто и напряженно говорил Фитиль, одновременно корча Бабцу рожи и подгоняя его отмашками ладони. - Владимир Бабенко. Достойный сын, так сказать. Благодаря вашему... э-э-э... успешному руководству. Проник в подземный гараж, вывел грузовик и таранил ворота. Благодаря чему, так сказать... самоотверженность и геройство.
- Так шо ж, - отвечал басовитый голос с заднего сиденья. - Разве таких остановить? Нет, не остановить. Как остановить, когда они прут прямо из народной гущи. В годину испытаний. Почему? Потомушо народная гуща есть неисчерпаемый кладезь народных самородков. Почему? Потомушо сколько ни черпай из народной гущи, а она... так где же?
- Вот, вот! - Фитиль потянул Бабца за рукав.
- Ну-ка, ну-ка, дай глянуть, герой!
Бабец послушно наклонился, встретившись глазами с глазами вольготно сидевшего на заднем сидении.
- А шо не весел? - пробасил тот насмешливо. - Ну-ка! Взвейтесь соколы орлами! Почему? Потомушо сейчас, как никогда, нужна нам боевая бодрость! Свежий дух. Верно?
- Да его маленько шибануло, - извиняющимся тоном сказал Фитиль. Так-то он боевой парень... лучше и не подходи.
- Боевой, стало быть, самородок? Вот так, Сидорук! В годину суровых испытаний народ способен на все! Его этому не учили. Сам до всего дошел! Почему? Потомушо в годину суровых испытаний...
- Что это не учили, - буркнул Бабец. - Еще как, мля, учили...
Фитиль незаметно сунул ему в бок локтем.
- Вот я щас руками-то кому-то помашу, - недобро пробормотал Володька.
Голова, слава богу, с каждой секундой яснела.
- Так, так, - заинтересовался Василий Васильевич. - Где учили?
- Ну где, мля... Где служил. Дважды Ордена Красного знамени и ордена Хызра двести вторая воздушно-десантная Исламабадская.
Повисла пауза.
- Сидору-у-у-ук! - напевно протянул вдруг человек на заднем сидении. А шо ж ты мне лепишь? Нету, нету! Как же нету! Вот же тебе же живой же командир третьего батальона! Вот же он! Герой! Профессионал! А ну, товарищ Бабенко, полезайте сюда! Потомушо шо ж мы как чужие! Дел-то у нас невпроворот, товарищ Бабенко! У-у-у-у, товарищ Бабенко. Мы с вами такие дела завернем!.. Полезайте, полезайте!
- Есть, - хмуро сказал Бабец. - Слушаюсь.
И зачем-то оглянулся напоследок.
Голопольск, пятница. Ударники
Окна строительного управления вспыхнули примерно в половине третьего.
Олег Митрофанович сидел в кресле и беспрестанно курил, осыпая стол пеплом. Глаза слезились, и он то и дело сморщивался, как если бы у него болели зубы.
В результате недолгих словопрений между ним и главным инженером Дмитрием Павловичем концепция проекта была сформирована, и теперь Дмитрий Павлович набрасывал черновичок.
- Это у нас четверочка, - бормотал он, двигая по листу линейку. Ляжет, никуда не денется...
Олег Митрофанович с отвращением следил за тем, как Дмитрий Павлович проводит нетвердые линии, ни одна пара которых даже на беглый взгляд не являлась строго параллельной, морщился, пускал дым и думал.
То, что его волновало, за вечер и ночь успело потерять остроту и превратилось в ноющую боль вроде зубной. Правда, зубная боль может быть устранена вмешательством врача, который, в крайнем случае, выдернет зуб. То же, о чем шла речь на вчерашнем заседании бюро, не могло быть устраненено никакими усилиями, и своей непреложностью напоминало смерть.
Морщась, Олег Митрофанович поднес ладонь ко лбу и потер висок. Ему никак не удавалось вспомнить сон, увиденный прошедшей ночью, и это тоже мучило и лишало покоя. Спать пришлось совсем недолго. Но все-таки был, был какой-то яркий и страшный сон - а теперь маячил перед глазами, ускользал, дразнил и, кажется, имел прямое отношение к тому, что болит и ноет...
Он закрыл глаза и подумал: нет, правда, а почему нельзя? Почему? Это же глупо. Это несправедливо, в конце концов. Он пойдет и скажет: вот я, Олег Митрофанович Бондарь. Возьмите меня, я готов надеть шинель, взять винтовку... готов сидеть, закутавшись в мокрую плащ-палатку, на шестиосной платформе. Пусть она гремит на стыках, пробиваясь сквозь черные ливни к заревам Маскава! В конце пути я пойду в бой... пусть железо и огонь... и боль, и смерть. Ничего страшного, я согласен. Возьмите меня, ведь я готов, но не трогайте сына!
Стоило произнести про себя это слово - сын, - как ноющая боль снова превращалась в острую и достигала самого сердца.
