Прошло еще полсекунды; внизу и справа что-то кратко полыхнуло, и в то же мгновение время сплющилось и стало растягиваться, вмещая в каждую секунду бесчисленное множество событий. Она встретилась взглядом со счастливыми глазами Сергея, горящими на оранжево-розовом, озаренном факельным светом лице; Денис рванул штурвал на себя; застонав от усилия, ситикоптер взмыл вверх; расстояние между ним и пущенной снизу ракетой быстро сокращалось; лопасти бешено работали; купол Рабад-центра перекашивался и уходил за левое плечо; "Бог ты мой!.." - услышала она и не поняла, откуда; перегрузка вжала в кресло; полыхнуло еще раз - теперь совсем близко, - вся кабина озарилась этой вспышкой, и она удивилась, что на лице у Сергея все та же гримаса; что-то захрустело так, будто сказочный великан переламывал о колено телеграфный столб; посыпалось стекло; ее швырнуло было на пол, однако ремень не порвался, и она осталась в кресле; машина еще летела вверх, но уже крутилась волчком; опять ударило, захрустело; Настя вертелась в катящейся по камням бочке; удар, удар, хруст; и еще один удар, от которого она потеряла сознание.
Голопольск, четверг. "Са... са..."
В темноте шагали молча, друг за другом. Скоро под ногами захрустел мокрый гравий. На станции горели два подслеповатых фонаря, дождь косо падал в желтых кругах света. Со стороны депо доносился какой-то скрежет, стук, звон железа. Двери нескольких ангаров были раскрыты, в глубине горел свет, шарахались огромные, под крышу, тени.
- Что это они зашевелились? - удивленно спросил Твердунин, останавливаясь у прорехи забора. - Смотри, Кирьян, - паровозы, что ли, раскочегаривают? Ну дела!..
- А как же! - хмыкнул Кирьян. - Куда ж без паровозов, если мобилизация...
Твердунин хотел было спросить, что еще к чертям за мобилизация, но вовремя спохватился. Ему было не к лицу задавать такие вопросы. У него жена секретарь райкома; он, по идее, все всегда раньше других знать должен... Однако обычно Игнатий Михайлович почему-то узнавал новости последним, и делать хорошую мину при плохой игре ему было не привыкать стать.
- Ну да, - кивнул он, пожевав губами и сердито взглянув на Кирьяна. - Я и говорю...
- Ты только вот что мне растолкуй, - смиренно попросил Кирьян, шагая за ним. - Шура-то, небось, разъясняла. Вот говорят: мобилизация добровольческих отрядов. А я не пойму. Какие же добровольческие, если мобилизация? Добровольческие - это когда добровольно. А мобилизация - это хочешь, не хочешь, а повестку в зубы, и пошел.
Твердунин ответил не сразу. Сделав несколько шагов, буркнул:
- Ладно, не умничай... Какие! Такие вот именно... добровольческие.
В депо что-то ухнуло, зашипело. Над одним из ангаров поднялось плотное облако пара.
- Ресиверы продувают, - сказал Кирьян, потом добавил неуверенно: - Да мне уж сорок семь, не загребут, наверное... А тебе сколько, Михалыч?
- Сорок два.
- Смотри-ка... Молодой еще.
Твердунин только хмыкнул и почесал в затылке.
Они перешли два рельсовых пути и свернули налево вдоль одного из них. Гравий скрежетал под ногами. Мокрая трава пахла острой полынной прелью. Кирьян часто спотыкался.
- Эх, бесхозяйственность! - вздохнул он. - Лежат, ржавеют...
- Ты о чем?
- Да о рельсах.
- Тьфу!
- Ты глаза-то разуй! - запротестовал Кирьян. - Ведь сколько добра пропадает! Все ржа поест!.. Поговори ты, за ради господа, с Шурой! Ну не самому же мне к ней на прием идти? Неужто нельзя по-родственному? Который год толкуем! Так, мол, и так, рельсы лежат, гниют без всякого толку. Лучше их снять и использовать. В крайнем случае - людям раздать. Эх, мне бы парочку рельс! Я б тогда...
- Рассказывал. Не хочет она, - прогудел Твердунин.
- Да почему?
- Потому что нельзя рельсы разбирать.
- Почему нельзя?! Сейчас-то нельзя, это верно... В Маскаве революция, надо помогать, им без нас никак... паровозы в порядок приведем, в Маскав двинем... дело добровольческое, без паровозов никуда... согласен. Ну а после-то, после, когда утихнет! Думаешь, всегда будут эти паровозы ездить? Да не будут они ездить... Сам знаешь, вон, в Сосновке-то - давно уже разобрали.
Твердунин фыркнул и некоторое время шагал молча, хрустя гравием и напряженно сопя. Со слов Кирьяна он уже составил приблизительную картину происходящего в мире, но ясности в деталях еще не было.
- Вот и видно, что ты дурак, - сказал он. - Разобрали в Сосновке... было дело. Да что разобрали? Запасной путь разобрали. И основной разобрать хотели, да. По близорукости. По политической недальновидности. А потом им Клейменов Михаил Кузьмич дал по башкам - и как рукой сняло!.. Ты разве не видишь, что делается?! Ресиверы продувают! Топки раскочегаривают! В Маскаве революция! А ты со своими рельсами опять. Как же без рельсов? Ты чего-то, Кирьян, того! Политически близорук, вот какое дело.
- Ну, начинается, - вяло пробормотал Кирьян.
- То есть, ты что же, - спросил Твердунин, почему-то останавливаясь. Не веришь в победу гумунизма?
