Не раз уже мне приходилось говорить как на меня влияют боевые действия. Не хотелось бы повторяться и утомлять до одурения, но всё же кое-что следует переосмыслить.
Как бы мы, люди, высоко не летали, нам не скрыться от животной природы. Умные, культурные, на вершине пищевой цепи, но мы всё же звери, так заложено в самом фундаменте бытия. Загнанные в угол, мы поддаёмся инстинктам и забываем о такой дорогой, даже бесценной культуре и веках эволюции — обуздать первобытные чувства практически невозможно, сколько времени на тренировку этого не убей.
Оказавшись в ситуации жизни и смерти, люди открывают в себе второе дыхание. Кто-то пеняет на адреналин, кто-то на прилив сосредоточенности ради выживания, но я не довольствуюсь простыми объяснениями. Мне попадались истории, когда люди без всяких приспособлений разрывали на себе оковы ради свободы с такой силой, которую они никогда не смогли бы приложить в повседневной жизни. Другие умудрялись решать сложнейшие по структуре задачи в считанные секунды, отталкиваясь лишь от инстинктов и рефлексов, но потом ни за что не могли повторить это ещё раз, когда опасность миновала.
Большое упущение, что Первая Мировая война, так называемая «Последняя Война» [1], запоминается людям как первая тотальная война, война тяжёлой индустрии из-за косивших солдат тысячами пулемётов, первых истребителей, первых танков, повального использования отравляющего газа… однако все новомодные технологии вели только к чёртовым застоям, заставляли укрепляться в траншеях… война снова принимала старый облик — рукопашные схватки, ножи, импровизированные дубины, даже лопаты, всё, чтобы посильнее дать противнику по башке, прямо как по заветам предков, живших за тысячи лет до нас.
… Снова ушёл в лирику, да?
Ох, что же, вот такой я любитель и извиняться за вдумчивость не буду.
***
Недостаток приказов от Шепард заставил меня медленно, но верно обратиться к бессознательной стороне человека.
Отточенная последовательность: прицелиться, выстрелить, спрятаться -безукоризненно выполняемая. Малейшая заминка равносильна смерти.
Говоря проще, я потерял себя и свою личность. Я стал Рейвеном. Это имя перестало быть псевдонимом, одним из инструментов сокрытия правды. Оно стало правдой, ни больше ни меньше.
По умолчанию Мэтток работает только в полуавтомате, один выстрел за раз. Здравый смысл подсказал бы, что это плохо, но Либершафт, производитель, рекламировал это как прекрасную особенность, не позволяющую солдату просто палить во все стороны поддавшись стрессу, из-за чего повышается точность стрельбы и меньше тратятся патроны, к тому же и винтовка не перегревается так быстро как могла бы.
По крайней мере на Вермайре я убедился, что производитель был явно не пальцем делан. Мартинез, например, был со стандартным Мстителем и по ходу битвы начал испытывать серьёзные проблемы с перегревом и амуницией — он отстрелял почти весь блок, две тысячи пуль, за двадцать минут. Вдогонку он окончательно спалил внутренний радиатор, что, безусловно, укусило его за задницу, когда геты продолжили наступать.
А наступали они настоящими волнами.
Со всех углов и всех направлений — опасность подстерегала везде. Пули, ракеты, треклятые летающие дроны — наши ресурсы и, может быть, умения борьбы против гетов железки покрывали ошеломляющим количественным превосходством.
Дюжины штурмовиков, непробиваемые разрушители, отвлекающие на себя всё внимание, охотники, норовящие выстрелить нам в спину, выведенные Сареном кроганы, модифицированные и одурманенные чтобы сражаться за его волю, которая, в общем-то, совсем ему не принадлежала.
Из всех врагов мне больше всего нравилось убивать кроганов. Они хотя бы кровоточили как мы.
Может под командованием Шепард мы справились бы лучше. Чем дольше продолжалась оборона, тем больше был заметен упадок всеобщей организации, любой намёк на дисциплину и порядок постепенно редуцировался.
Я не посмел использовать стимуляторы из-за страха окончательно потерять землю под ногами, хотя ситуация позволяла.
Отчаяние окутало моё сердце и застлало разум. Я почувствовал себя поражённым, не способным вырваться из одного и того же шаблона мыслей и действий. Я думал медленно, любая искра идеи тушилась в потоке стрельбы и взрывов.
В огороженном углу сознания я проговаривал про себя одну и ту же мантру.
Надо что-то сделать. Мы проигрываем. Должно быть что-то, что я могу сделать.
Но ничего не было.
Меня с головой поглотило сражение, вытесняя всякое другое содержимое головы. Меня поразило туннельное зрение, в углу глаз началось тёмное мелькание. Пульсирующая в висках кровь не позволяла сосредоточиться на радиопередачах.
Я ненадолго отвлёкся, когда рядом со мной упало тело.
Рядовой Катсавидис. Лицом в воду, алые пятна вокруг шлема.
Я кричал, только все крики не могли быть громче залпов ракет, сколько ни старайся. Ещё один элемент моего интерфейса сменился на красный.
Теперь наши жизни измерялись в минутах.
Но вскоре звуки неожиданно стихли, будто в один момент. Мы сделали невозможное.
