| сумел зажечь лампу. Карманные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах. Я стал человеком, который уже не владеет собой. Я вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Когда они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало немного легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бутылку белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка. От этого страх притупился несколько-настолько, по крайней мере, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал: | Groping in the dark, I barely managed to turn on the light. My pocket watch showed two o'clock in the morning. I was falling ill when I went to bed, and I woke up sick. It suddenly seemed to me that the autumn darkness would push through the glass and pour into the room, and I would drown in it as in ink. I got up a man no longer in control of himself. I cried out, the thought came to me of running to someone, even if it was my landlord upstairs. I struggled with myself like a madman. I had strength enough to get to the stove and start a fire in it. When the wood began to crackle and the stove door rattled, I seemed to feel slighdy better. I dashed to the front room, turned on die light there, found a botde of white wine, uncorked it and began drinking from the botde. This blunted the fear somewhat - at least enough to keep me from running to me landlord - and I went back to me stove. I opened the little door, so that the heat began to burn my face and hands, and whispered: |
| - Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди! | ' "Guess that trouble has befallen me . . . Come, come, come!..." |
| Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь. Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые списки романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно. Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между поленьями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопротивляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной, желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда, когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их. | 'But no one came. The fire roared in the stove, rain lashed at the windows. Then the final thing happened. I took the heavy manuscript of the novel and the draft notebooks from the desk drawer and started burning them. This was terribly hard to do, because written-on paper burns reluctandy. Breaking my fingernails, I tore up the notebooks, stuck them vertically between the logs, and ruffled the pages with the poker. At times the ashes got the best of me, choking the flames, but I struggled with them, and the novel, though stubbornly resisting, was nevertheless perishing. Familiar words flashed before me, the yellow climbed steadily up the pages, but the words still showed dirough it. They would vanish only when the paper turned black, and I finished them off with the poker. |
| В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на двор. Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил: | 'Just then someone began scratching quiedy at the window. My heart leaped, and having stuffed the last notebook into the fire, I rushed to open the door. Brick steps led up from the basement to the door on the yard. Stumbling, I ran up to it and asked quiedy: |
