| вернулись к прерванному рассказу. Гость раскрыл было рот, но ночка, точно, была беспокойная. Голоса еще слышались в коридоре, и гость начал говорить Ивану на ухо так тихо, что то, что он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключением первой фразы: | silent, but, having calmed down, they returned to the interrupted story. The guest was just opening his mouth, but the night was indeed a restless one. There were still voices in the corridor, and the guest began to speak into Ivan's ear, so softly that what he told him was known only to the poet, apart from the first phrase: |
| - Через четверть часа после того, как она покинула меня, ко мне в окна постучали. | 'A quarter of an hour after she left me, there came a knock at my window. . .' |
| То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень волновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу. В глазах его плавал и метался страх и ярость. Рассказчик указывал рукою куда-то в сторону луны, которая давно уже ушла с балкона. Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие звуки извне, гость отодвинулся от Ивана и заговорил погромче. | What the patient whispered into Ivan's ear evidently agitated him very much. Spasms repeatedly passed over his face. Fear and rage swam and flitted in his eyes. The narrator pointed his hand somewhere in the direction of the moon, which had long since left the balcony. Only when all sounds from outside ceased to reach them did the guest move away from Ivan and begin to speak more loudly: |
| - Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впереди меня и внизу - слабенько освещенные, закрытые шторами мои оконца, я припал к первому из них и прислушался - в комнатах моих играл патефон. Это все, что я расслышал. Но разглядеть ничего не мог. | 'Yes, and so in mid-January, at night, in the same coat but with the buttons torn off,[5] I was huddled with cold in my little yard. Behind me were snowdrifts that hid the lilac bushes, and before me and below - my little windows, dimly lit, covered with shades. I bent down to the first of them and listened - a gramophone was playing in my rooms. That was all I heard, but I could not see anything. |
| Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся и трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас. | I stood there a while, then went out the gate to the lane. A blizzard was frolicking in it. A dog, dashing under my feet, frightened me, and I ran away from it to the other side. The cold, and the fear that had become my constant companion, were driving me to frenzy. I had nowhere to go, and the simplest thing, of course, would have been to throw myself under a tram-car on the street where my lane came out. From far off I could see those light-filled, ice-covered boxes and hear their loathsome screeching in the frost. But, my dear neighbour, the whole thing was that fear possessed every cell of my body. And, just as I was afraid of the dog, so I was afraid of the tram-car. Yes, there is no illness in this place worse than mine, I assure you!' |
