| мою, - с чувством продолжал Никанор Иванович, то застегивая рубашку, то расстегивая, то крестясь, | iniquity,' Nikanor Ivanovich went on with feeling, now buttoning, now unbuttoning his shirt, now crossing himself. |
| - брал! Брал, но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении. Но валюты я не брал! | 'I took! I took, but I took ours. Soviet money! I'd register people for money, I don't argue, it happened. Our secretary Bedsornev is a good one, too, another good one! Frankly speaking, there's nothing but thieves in the house management . . . But I never took currency!' |
| На просьбу не валять дурака, а рассказывать, как попали доллары в вентиляцию, Никанор Иванович стал на колени и качнулся, раскрывая рот, как бы желая проглотить паркетную шашку. | To the request that he stop playing the fool and tell how the dollars got into the ventilation, Nikanor Ivanovich went on his knees and swayed, opening his mouth as if he meant to swallow a section of the parquet. |
| - Желаете, - промычал он, - землю буду есть, что не брал? А Коровьев - он черт. | 'If you want,' he mumbled, 'I'll eat dirt that I didn't do it! And Koroviev - he's the devil!' |
| Всякому терпенью положен предел, и за столом уже повысили голос, намекнули Никанору Ивановичу, что ему пора заговорить на человеческом языке. | All patience has its limits, and the voice at the desk was now raised, hinting to Nikanor Ivanovich that it was time he began speaking in human language. |
| Тут комнату с этим самым диваном огласил дикий рев Никанора Ивановича, вскочившего с колен: | Here the room with that same sofa resounded with Nikanor Ivanovich's wild roaring, as he jumped up from his knees: |
| - Вон он! Вон он за шкафом! Вот ухмыляется! И пенсне его... Держите его! Окропить помещение! | 'There he is! There, behind the bookcase! He's grinning! And his pince-nez . . . Hold him! Spray the room with holy water!' |
| Кровь отлила от лица Никанора Ивановича, он, дрожа, крестил воздух, метался к двери и обратно, запел какую-то молитву и, наконец, понес полную околесицу. | The blood left Nikanor Ivanovich's face. Trembling, he made crosses in the air, rushing to the door and back, intoned some prayer, and finally began spouting sheer gibberish. |
| Стало совершенно ясно, что Никанор Иванович ни к каким разговорам не пригоден. Его вывели, поместили в отдельной комнате, где он несколько поутих и только молился и всхлипывал. | It became perfectly clear that Nikanor Ivanovich was unfit for any conversation. He was taken out and put in a separate room, where he calmed down somewhat and only prayed and sobbed. |
| На Садовую, конечно, съездили и в квартире N 50 побывали. Но никакого Коровьева там не нашли, и никакого Коровьева никто в доме не знал и не видел. | They did, of course, go to Sadovaya and visit apartment no.50. But they did not find any Koroviev there, and no one in the house either knew or had seen any Koroviev. |
| Квартира, занимаемая покойным Берлиозом и уехавшим в Ялту Лиходеевым, была пуста, и в кабинете мирно висели никем не поврежденные сургучные печати на шкафах. С тем и уехали с Садовой, причем с уехавшими отбыл растерянный и | The apartment occupied by the late Berlioz, as well as by the Yalta-visiting Likhodeev, was empty, and in the study wax seals hung peacefully on the bookcases, unbroken by anyone. With that they left Sadovaya, and there also departed with them the perplexed and |
