| пехотным оцеплением вверху и кавалерийским внизу. Теперь она могла видеть казнь сквозь неплотную цепь пехотинцев. | between the cordons of infantry above and cavalry below. Now they could watch the execution through the sparse line of the infantry. |
| Итак, прошло со времени подъема процессии на гору более трех часов, и солнце уже снижалось над Лысой Горой, но жар еще был невыносим, и солдаты в обоих оцеплениях страдали от него, томились от скуки и в душе проклинали трех разбойников, искренне желая им скорейшей смерти. | And so, more than three hours had gone by since the procession climbed the mountain, and the sun was already going down over Bald Mountain, but the heat was still unbearable, and the soldiers in both cordons suffered from it, grew weary with boredom, and cursed the three robbers in their hearts, sincerely wishing them the speediest death. |
| Маленький командир алы со взмокшим лбом и в темной от пота на спине белой рубахе, находившийся внизу холма у открытого подъема, то и дело подходил к кожаному ведру в первом взводе, черпал из него пригоршнями воду, пил и мочил свой тюрбан. Получив от этого некоторое облегчение, он отходил и вновь начинал мерить взад и вперед пыльную дорогу, ведущую на вершину. Длинный меч его стучал по кожаному шнурованному сапогу. | The little commander of the ala, his brow moist and the back of his white shirt dark with sweat, having placed himself at the foot of the hill by the open passage, went over to the leather bucket of the first squad every now and then, scooped handfuls of water from it, drank and wetted his turban. Somewhat relieved by that, he would step away and again begin pacing back and forth on the dusty road leading to the top. His long sword slapped against his laced leather boot. |
| Командир желал показать своим кавалеристам пример выносливости, но, жалея солдат, разрешил им из пик, воткнутых в землю, устроить пирамиды и набросить на них белые плащи. Под этими шалашами и скрывались от безжалостного солнца сирийцы. Ведра пустели быстро, и кавалеристы из разных взводов по очереди отправлялись за водой в балку под горой, где в жидкой тени тощих тутовых деревьев доживал свои дни на этой дьявольской жаре мутноватый ручей. Тут же стояли, ловя нестойкую тень, и скучали коноводы, державшие присмиревших лошадей. | The commander wished to give his cavalrymen an example of endurance, but, pitying his soldiers, he allowed them to stick their spears pyramid-like in the ground and throw their white cloaks over them. Under these tents, the Syrians hid from the merciless sun. The buckets were quickly emptied, and cavalrymen from different squads took turns going to fetch water in the gully below the hill, where in the thin shade of spindly mulberries a muddy brook was living out its last days in the devilish heat. There, too, catching the unsteady shade, stood the bored horse-handlers, holding the quieted horses. |
| Томление солдат и брань их по адресу разбойников были понятны. Опасения прокуратора насчет беспорядков, которые могли произойти во время казни в ненавидимом им городе Ершалаиме, к счастью, не оправдались. И когда побежал четвертый час казни, между двумя цепями, верхней пехотой и кавалерией у подножия, не осталось, вопреки всем ожиданиям, ни одного человека. Солнце сожгло толпу и | The weariness of the soldiers and the abuse they aimed at the robbers were understandable. The procurator's apprehensions concerning the disorders that might occur at the time of the execution in the city of Yershalaim, so hated by him, fortunately were not borne out. And when the fourth hour of the execution came, there was, contrary to all expectations, not a single person left between the two files, the infantry above and the cavalry below. The sun |
