| погнало ее обратно в Ершалаим. За цепью двух римских кентурий оказались только две неизвестно кому принадлежащие и зачем-то попавшие на холм собаки. Но и их сморила жара, и они легли, высунув языки, тяжело дыша и не обращая никакого внимания на зеленоспинных ящериц, единственных существ, не боящихся солнца и шныряющих меж раскаленными камнями и какими-то вьющимися по земле растениями с большими колючками. | had scorched the crowd and driven it back to Yershalaim. Beyond the file of two Roman centuries there were only two dogs that belonged to no one knew whom and had for some reason ended up on the hill. But the heat got to them, too, and they lay down with their tongues hanging out, panting and paying no attention to the green-backed lizards, the only beings not afraid of the sun, darting among the scorching stones and some sort of big-thorned plants that crept on the ground. |
| Никто не сделал попытки отбивать осужденных ни в самом Ершалаиме, наводненном войсками, ни здесь, на оцепленном холме, и толпа вернулась в город, ибо, действительно, ровно ничего интересного не было в этой казни, а там в городе уже шли приготовления к наступающему вечером великому празднику пасхи. | No one attempted to rescue the condemned men either in Yershalaim itself, flooded with troops, or here on the cordoned-off hill, and the crowd went back to the city, for indeed there was absolutely nothing interesting in this execution, while there in the city preparations were under way for the great feast of Passover, which was to begin that evening. |
| Римская пехота во втором ярусе страдала еще больше кавалеристов. Кентурион Крысобой единственно что разрешил солдатам - это снять шлемы и накрыться белыми повязками, смоченными водой, но держал солдат стоя и с копьями в руках. Сам он в такой же повязке, но не смоченной, а сухой, расхаживал невдалеке от группы палачей, не сняв даже со своей рубахи накладных серебряных львиных морд, не сняв поножей, меча и ножа. Солнце било прямо в кентуриона, не причиняя ему никакого вреда, и на львиные морды нельзя было взглянуть, глаза выедал ослепительный блеск как бы вскипавшего на солнце серебра. | The Roman infantry on the second level suffered still more than the cavalry. The only thing the centurion Ratslayer allowed his soldiers was to take off their helmets and cover their heads with white headbands dipped in water, but he kept them standing, and with their spears in their hands. He himself, in the same kind of headband, but dry, not wet, walked about not far from the group of executioners, without even taking the silver plaques with lions' muzzles off his shirt, or removing his greaves, sword and knife. The sun beat straight down on the centurion without doing him any harm, and the lions' muzzles were impossible to look at - the eyes were devoured by the dazzling gleam of the silver which was as if boiling in the sun. |
| На изуродованном лице Крысобоя не выражалось ни утомления, ни неудовольствия, и казалось, что великан кентурион в силах ходить так весь день, всю ночь и еще день, - словом, столько, сколько будет надо. Все так же ходить, наложив руки на тяжелый с медными бляхами пояс, все так же сурово поглядывая то на столбы с казненными, то на солдат в цепи, все так же равнодушно отбрасывая носком мохнатого сапога попадающиеся | Ratslayer's mutilated face expressed neither weariness nor displeasure, and it seemed that the giant centurion was capable of pacing like that all day, all night and the next day - in short, for as long as necessary. Of pacing in the same way, holding his hands to the heavy belt with its bronze plaques, glancing in the same stern way now at the posts with the executed men, now at the file of soldiers, kicking aside with the toe of a shaggy boot in the same indifferent way human bones whitened by time |
