| месту казни, где уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжелый удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскрикнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он окинул мутным и совершенно равнодушным ко всему взором, как человек, не чувствительный к физической боли. | place of execution, where the condemned men were already being taken from the cart. For that he received a heavy blow in the chest with the butt end of a spear, and he leaped back from the soldiers, crying out not in pain but in despair. At the legionary who had dealt the blow he cast a dull glance, utterly indifferent to everything, like a man insensible to physical pain. |
| Кашляя и задыхаясь, держась за грудь, он обежал кругом холма, стремясь на северной стороне найти какую-нибудь щель в цепи, где можно было бы проскользнуть. Но было уже поздно. Кольцо сомкнулось. И человек с искаженным от горя лицом вынужден был отказаться от своих попыток прорваться к повозкам, с которых уже сняли столбы. Эти попытки не к чему не привели бы, кроме того, что он был бы схвачен, а быть задержанным в этот день никоим образом не входило в его план. | Coughing and breathless, clutching his chest, he ran around the hill, trying to find some gap in the file on the north side where he could slip through. But it was too late, the ring was closed. And the man, his face distorted with grief, was forced to renounce his attempts to break through to the carts, from which the posts had already been unloaded. These attempts would have led nowhere, except that he would have been seized, and to be arrested on that day by no means entered his plans. |
| И вот он ушел в сторону к расщелине, где было спокойнее и никто ему не мешал. | And so he went to the side, towards the crevice, where it was quieter and nobody bothered him. |
| Теперь, сидя на камне, этот чернобородый, с гноящимися от солнца и бессонницы глазами человек тосковал. Он то вздыхал, открывая свой истасканный в скитаниях, из голубого превратившийся в грязно-серый таллиф, и обнажал ушибленную копьем грудь, по которой стекал грязный пот, то в невыносимой муке поднимал глаза | Now, sitting on the stone, this black-bearded man, his eyes festering from the sun and lack of sleep, was in anguish. First he sighed, opening his tallith, worn out in his wanderings, gone from light-blue to dirty grey, and bared his chest, which had been hurt by the spear and down which ran dirty sweat; then, in unendurable pain, he raised his eyes |
| в небо, следя за тремя стервятниками, давно уже плававшими в вышине большими кругами в предчувствии скорого пира, то вперял безнадежный взор в желтую землю и видел на ней полуразрушенный собачий череп и бегающих вокруг него ящериц. | to the sky, following the three vultures that had long been floating in great circles on high, anticipating an imminent feast; then he peered with hopeless eyes into the yellow earth, and saw on it the half-destroyed skull of a dog and lizards scurrying around it. |
| Мучения человека были настолько велики, что по временам он заговаривал сам с собой. | The man's sufferings were so great that at times he began talking to himself. |
| - О, я глупец! - бормотал он, раскачиваясь на камне в душевной боли и ногтями царапая смуглую грудь, - глупец, неразумная женщина, трус! Падаль я, а не человек! | 'Oh, fool that I am . ..' he muttered, swaying on the stone in the pain of his heart and clawing his swarthy chest with his nails. 'Fool, senseless woman, coward! I'm not a man, I'm carrion!' |
