| чувствуя, что все в полном беспорядке и, конечно, главным образом из-за этого воробья. Присмотревшись к нему, профессор сразу убедился, что этот воробей - не совсем простой воробей. Паскудный воробушек припадал на левую лапку, явно кривлялся, волоча ее, работал синкопами, одним словом, - приплясывал фокстрот под звуки патефона, как пьяный у стойки. Хамил, как умел, поглядывая на профессора нагло. | everything was in complete disorder, and that, of course, owing chiefly to the sparrow. Taking a closer look at him, the professor became convinced at once that this was no ordinary sparrow. The obnoxious little sparrow dipped on its left leg, obviously clowning, dragging it, working it in syncopation - in short, it was dancing the foxtrot to the sounds of the gramophone, like a drunkard in a bar, saucy as could be, casting impudent glances at the professor. |
| Рука Кузьмина легла на телефон, и он собрался позвонить своему однокурснику Буре, чтобы спросить, что означают такого рода воробушки в шестьдесят лет, да еще когда вдруг кружится голова? | Kuzmin's hand fell on the telephone, and he decided to call his old schoolmate Bouret, to ask what such little sparrows might mean at the aee of sixty, especially when one's head suddenly starts spinning? |
| Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу, нагадил в нее (я не шучу), затем взлетел вверх, повис в воздухе, потом с размаху будто стальным клювом клюнул в стекло фотографии, изображающей полный университетский выпуск 94-го года, разбил стекло вдребезги и затем уже улетел в окно. | The sparrow meanwhile sat on the presentation inkstand, shat in it (I'm not joking!), then flew up, hung in the air, and, swinging a steely beak, pecked at the glass covering the photograph portraying the entire university graduating class of '94, broke the glass to smithereens, and only then flew out the window. |
| Профессор переменил номер на телефоне и вместо того, чтобы позвонить Буре, позвонил в бюро пиявок, сказал, что говорит профессор Кузьмин и что он просит сейчас прислать ему пиявок на дом. | The professor dialled again, and instead of calling Bouret, called a leech bureau,[5] said he was Professor Kuzmin, and asked them to send some leeches to his house at once. |
| Положив трубку на рычажок, опять-таки профессор повернулся к столу и тут же испустил вопль. За столом этим сидела в косынке сестры милосердия женщина с сумочкой с надписью на ней: "Пиявки". Вопил профессор, вглядевшись в ее рот. Он был мужской, кривой, до ушей, с одним клыком. Глаза у сестры были мертвые. | Hanging up the receiver, the professor turned to his desk again and straight away let out a scream. At this desk sat a woman in a nurse's headscarf, holding a handbag with the word 'Leeches' written on it. The professor screamed as he looked at her mouth: it was a man's mouth, crooked, stretching from ear to ear, with a single fang. The nurse's eyes were dead. |
| - Денежки я приберу, - мужским басом сказала сестра, - нечего им тут валяться. -Сгребла птичьей лапой этикетки и стала таять в воздухе. | 'This bit of cash I'll just pocket,' the nurse said in a male basso, 'no point in letting it lie about here.' She raked up the labels with a bird's claw and began melting into air. |
| Прошло два часа. Профессор Кузьмин сидел в спальне на кровати, причем пиявки висели у него на висках, за ушами и на шее. В ногах у Кузьмина на шелковом стеганом одеяле сидел седоусый профессор Буре, соболезнующе глядел на Кузьмина и | Two hours passed. Professor Kuzmin sat in his bedroom on the bed, with leeches hanging from his temples, behind his ears, and on his neck. At Kuzmin's feet, on a quilted silk blanket, sat the grey-moustached Professor Bouret, looking at Kuzmin with condolence |
