| черным покрывалом... | with a black cloth . . . |
| - Да не может быть, - поражаясь, шептал маленький, - это что-то неслыханное... А что же Желдыбин предпринял? | 'It can't be!' the small one whispered, amazed. 'This is something unheard-of! .. . And what has Zheldybin done?' |
| Среди ровного гудения троллейбуса слышались слова от окошка: | Amidst the steady humming of the trolley-bus, words came from the window: |
| - Уголовный розыск... скандал... ну, прямо мистика! | 'Criminal investigation . . . scandal .. . well, outright mysticism! ...' |
| Из этих отрывочных кусочков Маргарита Николаевна кое-как составила что-то связное. Граждане шептались о том, что у какого-то покойника, а какого - они не называли, сегодня утром из гроба украли голову! | From these fragmentary scraps, Margarita Nikolaevna somehow put together something coherent. The citizens were whispering about some dead person (they did not name him) whose head had been stolen from the coffin that morning . . . |
| Вот из-за этого Желдыбин этот самый так и волнуется теперь. А двое, что шепчутся в троллейбусе, тоже имеют какое-то отношение к обокраденному покойнику. | This was the reason why Zheldybin was now so worried. And the two who were whispering on the trolley-bus also had some connection with the robbed dead man. |
| - Поспеем ли за цветами заехать? -беспокоился маленький, - кремация, ты говоришь, в два? | 'Will we have time to stop for flowers?' the small one worried. The cremation is at two, you say?' |
| Наконец Маргарите Николаевне надоело слушать эту таинственную трепотню про украденную из гроба голову, и она обрадовалась, что ей пора выходить. | Margarita Nikolaevna finally got tired of listening to this mysterious palaver about a head stolen from a coffin, and she was glad it was time for her to get off. |
| Через несколько минут Маргарита Николаевна уже сидела под кремлевской стеной на одной из скамеек, поместившись так, что ей был виден Манеж. | A few minutes later Margarita Nikolaevna was sitting on one of the benches under the Kremlin wall, settling herself in such a way that she could see the Manege.[4] |
| Маргарита щурилась на яркое солнце, вспоминала свой сегодняшний сон, вспоминала, как ровно год, день в день и час в час, на этой же самой скамье она сидела рядом с ним. И точно так же, как и тогда, черная сумочка лежала рядом с нею на скамейке. Его не было рядом в этот день, но разговаривала мысленно Маргарита Николаевна все же с ним: | Margarita squinted in the bright sunlight, remembered her last night's dream, remembered how, exacdy a year ago to the day and the hour, she had sat next to him on this same bench. And in just the same way as then, her black handbag lay beside her on the bench. He was not beside her this day, but Margarita Nikolaevna mentally conversed with him all the same: |
| "Если ты сослан, то почему же не даешь знать о себе? Ведь дают же люди знать. Ты разлюбил меня? Нет, я почему-то этому не верю. Значит, ты был сослан и умер... Тогда, прошу тебя, отпусти меня, дай мне наконец свободу жить, дышать воздухом". Маргарита Николаевна сама отвечала за него: "Ты свободна... Разве я держу тебя?" Потом возражала ему: "Нет, что это за | 'If you've been exiled, why don't you send me word of yourself? People do send word. Have you stopped loving me? No, for some reason I don't believe that. It means you were exiled and died .. . Release me, then, I beg you, give me freedom to live, finally, to breathe the air!. ..' Margarita Nikolaevna answered for him herself: 'You are free ... am I holding you?' Then she objected to him: 'No, what kind of |
