Покинувший эту раскаленную залу разум доктора Хустино перенесся в Коломбрес, в их славный дом, где самыми страшными напастями были зимняя сырость и ежедневные хвори. Жизнь там текла легко и спокойно. Камины с широкими дымоходами обогревали дом в холода. И они… Здоровые и счастливые. Донья Ана заботилась о росших в саду растениях, из которых затем составляла лекарственные сборы, соперничая таким образом с достижениями современной медицины. Доктор Хустино, некогда злившийся на подобные шалости супруги, теперь всей душой по ним тосковал. Во имя грез, во имя мечты основать вместе с сыновьями в Хихоне клинику, носившую бы их имя, он пожертвовал всем. И кончил в асьенде, где работал на растленную злом сеньору. Потерять ради этого Ану казалось ему теперь насмешкой судьбы. Наказанием за тщеславие.
Мар заметила, как у отца на лбу вздулась вена. Щеки зарделись, кожа на лбу и шее горела, и Мар вдруг поняла, удар какой силы только что ему нанесла.
Полыхавший в пламени вины Хустино вспомнил последовавшие за смертью первой супруги дона Педро дни, когда поговаривали, что тайно влюбленная в своего зятя Фрисия каким-то образом была причастна к кончине родной сестры. Он никогда не верил в подобные россказни; теперь же не знал, что и думать. Слухи о подлости Фрисии, отравившей собственную сестру, распустила служившая у Вийяр в особняке домработница, но никто из членов семьи расследования не открыл, а саму больную осмотреть ему не довелось.
– Папа… – снова пробормотала Мар, окликнув его, как в детстве.
Он взглянул на нее сухими, покрасневшими глазами, желая найти хоть что-то, что помогло бы, хотя бы немного, унять страдания. События, о которых ему рассказала Мар, доказывали ошибочность принятого им решения переехать на Кубу, и всплывавшие теперь в разуме перспективы будущего выглядели не слишком радужно. Остаться в асьенде значило превратиться в сообщника чудовищных поступков Фрисии. А вернуться было все равно что предать замысел, ради которого он туда поехал и за который Ана заплатила жизнью. Ни денег для сыновей, ни клиники, ни доброго имени. Домой он возвратится убитый горем, сломленный жизнью и с пустыми руками.
– Когда мы приехали в асьенду? – спросил он. – Я совершенно потерял счет времени.
– Две недели назад.
Доктор Хустино уперся локтями в колени и опустил на руки голову, уставившись в выложенный изысканной плиткой пол.
– Всего две недели… А ведь мне казалось, что мы здесь уже давно. – Сглотнув, он перевел взгляд на дочь. – Ты написала братьям?
Мар ощутила пробежавший по спине холодок. Эту минуту она оттягивала, как могла. Пока братья не знают о смерти матери, для них она все еще жива.
– Пока нет… – замялась она, и доктор Хустино ее не осудил.
Он неуверенно поднялся и подошел к окну. Последний луч закатного солнца, проникая сквозь штору из газового шелка, окрашивал все на своем пути в медно-оранжевые цвета. Его кожа, его седые волосы вмиг покрылись золотом. И Мар снова увидела в нем русого, статного мужчину. «Волосы у твоего отца были гладкими и светлыми, как у мальчишки, – говорила ей донья Ана. – Хотя полюбила я его за слова, которые он впервые при мне произнес». Мар часто просила матушку их повторить: ей нравилось, как она изображала голос и осанку отца, а вместо усов подставляла над верхней губой палец и восклицала: «Больше никакой рыбы с креветками священнику не давать!», и обе заходились от смеха.
От счастливого воспоминания Мар улыбнулась. Но, взглянув на разбитого горем отца, стоявшего у окна, она испугалась, что он снова не устоит перед искушением и вернется к сиропу.
– Отец… Пообещайте, что вы не…
Доктор Хустино остановил ее одним жестом.
– Не беспокойся, Мар, я и так доставил тебе немало хлопот. Опиум, к тому же, погружает человека в пустоту. Нет ни образов, ни воспоминаний, ни приятных ощущений – одна лишь темная дыра в груди, которой мне и без того хватает. Рано или поздно с болью нужно встретиться лицом к лицу. Я тебе вот что скажу, и запомни это на будущее. Я приложу все усилия, чтобы смерть твоей матери была ненапрасной. Чтобы мое присутствие здесь было небесполезным. Возможно, нам с твоими братьями не суждено открыть собственную клинику, но есть еще один способ облегчить наше несчастье.
– Какой же, отец?
– Спасать жизни. С каждой спасенной жизнью смерть твоей матери будет становиться менее бессмысленной.
Той же ночью Мар села за письмо. С тяжелым сердцем она рассказала о случившемся. Она знала, какую боль причинит братьям эта новость, а потому горько плакала над бумагой. Закончив письмо, она убрала его в конверт и оставила на столе, чтобы утром передать его Ариэлю. А он уже отнесет его в общую почту, которая уходила из асьенды ежедневно.
