– Нет, но не потому, что этот охотник до мулаток не пытался. Больше всего на свете он желал иметь наследника, хотя сейчас он уже присмирел. Господь, как видите, детей ему не послал. Чему я рад, иначе он наплодил бы у нас в асьенде одних квартеронов[14].
– Отец, Баси пролила столько слез из-за того, что не смогла подарить Диего желанного ребенка. Все эти годы она страдала, виня себя за свою негодность, за свое бесплодие. А теперь вы сами признаете, что ответственность была на нем.
– Теперь он и сам наверняка это понимает.
– А в покое он ее не оставляет не потому, что хочет ее прощения, а потому, что ему стыдно. Как это жестоко и низко. Клянусь: если она сама того не пожелает, к этому человеку она не вернется.
– Не клянись напрасно перед Всевышним, дочь моя. Пойми: мой долг – исполнять обеты, данные когда-то перед Богом. А их неисполнение ведет к греху. Басилии придется смириться, а тебе не стоит вмешиваться в брак, благословленный Господом. Диего – ее семья. Однажды их пути разошлись, а теперь снова пересекаются.
– Силой из нашего дома ее не заберут.
Отец Мигель заглянул ей в глаза и улыбнулся так, что Мар стало не по себе.
– У нас в асьенде говорят: Бог предполагает, а Фрисия располагает.
Мар промолчала, поджав губы. Отец Мигель добавил:
– Здесь все устроено иначе. Все законы – и Божьи, и человечьи – проходят через Фрисию. Не забывай: вся асьенда – от маленького гвоздя в бараках до локомотива, перевозящего тростник, – держится на деньгах ее мужа. А теперь, когда дон Педро лишился разума, выше Фрисии здесь нет никого.
Мар поднялась. Перекрестившись перед распятием, она направилась к выходу. Но отец Мигель сказал ей вслед:
– Если пожелаешь, эту воскресную мессу мы можем посвятить твоей матери.
Мар кивнула, окинув взглядом строгий алтарь. Слева стояла купель, в центре – запрестольный образ в деревянном киоте и огромный крест с распятием Христа.
Опустив голову, она удалилась.
Послеобеденный прием устроили недалеко от пруда; воздух там был не таким жарким, слышался шум небольшого искусственного водопада. Домработники подали печенье с пирогами и кофе. Мужчины, за исключением Виктора и отца Мигеля, курили сигары. Дамы обмахивали веерами утянутые корсетами станы. Педрито с недовольным видом вжался в кресло, разглядывая землероек. Всякий раз, когда Фрисия замечала его полнейшее безразличие к беседам мужчин, она поддавала ему ногой, и он тут же проявлял к их разговорам интерес – или, по крайней мере, делал вид, что слушал.
У каждого края стола стояло стройное, ангельского вида дитя, отмахивавшее большим пальмовым веером надоедливых мух. Позади хозяйки с обыкновенным торжественно-грозным видом стоял Орихенес.
– В какой, скажите мне, не зависимой от Испании американской республике соблюдают закон? – говорил надсмотрщик батея Гильермо управляющему Паскалю, – где чтут ту самую прославленную свободу, за которую они так ратовали в своем стремлении к независимости от матушки Испании? Если назовете хотя бы одну, я начну считаться с теми, кто желает того же для Кубы. Прогресс, друг мой, – это вопрос порядка, но никак не веры или даже идеалов. Когда же этот самый порядок превращается в борьбу за власть, все летит в тартарары. Разве такого будущего вы желаете нашему прекрасному острову?
Паскаль сидел рядом с супругой – хрупкой и изящной Урсулой, которой на вид было лет пятьдесят. Плавно обмахиваясь веером, она внимательно вслушивалась в беседу. Паскаль взглянул на дымившуюся кубинскую сигару, зажатую между пальцами, отпил немного ликера и, стряхнув в пустую кофейную чашку пепел, произнес, указывая сигарой на Гильермо:
– Я говорю лишь, что Испании следует прислушаться к недовольным, жаждущим прогресса. Кому как не вам известны все эти преграды, налоги, порядки, удушающие владельцев асьенд. Если бы вы читали газету «Патрия», то знали бы о пропитанных революционным духом баснях Хосе Марти. Там все написано. Они больше и не прячутся! Вот уже как несколько месяцев в Гаване открыто строят заговоры. Тот, кто не хочет замечать изменений, пусть потом пеняет на себя.
– Кто-кто, но я точно не стану читать революционных газет, Паскаль. Однако, скажу я вам, в этом Марти испанского больше, чем в корриде.
Тут в спор вступила Фрисия.
– Моему Педрито двенадцать, и то он на Кубе провел больше времени, чем Хосе Марти. Если любишь свою землю, то при необходимости отдашь ей чуть ли не собственную душу. Марти борется за независимость страны, по которой едва ступал. Независимость от кого? От самих себя?
– Войны, где бы они ни шли, приносят людям сплошные несчастья и горе, – сказал отец Мигель. – Мы до сих пор расплачиваемся за предыдущий конфликт. С тех пор не прокладываются новые железные пути, не строятся дороги, не возводятся школы. Но некоторые до сих пор уверены, что крах экономики острова пойдет революции на пользу, поскольку вместе с крахом экономики исчезнет и классовое неравенство.
– Ну, разумеется, исчезнет, – ответила Фрисия. – Мы все станем крестьянами. Этого вы желаете? Чтобы Куба превратилась в страну крестьян?
