– Несомненно.
– Хотя немалую часть этой безупречности я отдал бы за возможность вести разговор. Что красота без ума? Красивая рама, окаймляющая бессодержательную картину. Я не имею в виду, что она глупа. Просто она слишком юна и пока не успела вырасти и созреть. Вся ее жизнь – сплошные боли потерь, а ей еще многое предстоит узнать.
– И вы ее, конечно, научите.
– Если она сама того пожелает.
– И за все эти месяцы… Вы ни разу не усомнились?
Виктор так пристально на нее посмотрел, что она тут же пожалела о сказанном.
– Простите. Я не имею права задавать подобные вопросы. – Мар замолчала, сосредоточившись на ране, однако все же желая в глубине души услышать ответ. Но Виктор молчал, а потому она глубоко вздохнула и переменила тему: – Я даже не думала, что жизнь здесь настолько…
Не найдя подходящего слова, она поджала губы и склонила голову набок.
– Настолько свирепа, – закончил за нее Виктор, и Мар восторженно на него посмотрела. – Там, откуда вы приехали, годы идут своим чередом, принося с собой либо хорошие урожаи, либо болезни. Но мир, сеньорита Мар, – место жестокое и до глупости вульгарное, где ради выживания порой приходится убивать.
Вытирая ему насухо руку, Мар взволнованно на него посмотрела.
– Вы когда-нибудь убивали?
– Думаете, я бы вам признался?
– Боюсь, что да.
Виктор глубоко вздохнул, и на губах его появилась еле заметная улыбка. Голос его прозвучал глухо.
– До сих пор я никого не убил. Но каждый день ощущаю такой соблазн.
– Вы, сдается мне, умеете управлять своими порывами.
– Поддаваться горячности – участь глупцов, коим я стараюсь не уподобляться. Хотя, признаться, и я восставал против общества, чем отнюдь не горжусь.
– Как говорила матушка, чтобы не быть глупцом, достаточно меньше думать и больше чувствовать.
– Какая точная, но, если позволите, чересчур наивная мысль. Для тех, кто чувствует слишком много, жизнь может обернуться трагедией.
Оба замолчали, размышляя над словами друг друга. Затем Виктор наконец нарушил тишину.
– Что вы делали в поле во время пожара?
– Хотела узнать, что случилось. Мне интересно, как устроена асьенда, из чего складывается местная жизнь. Нет лучшего способа понять невзгоды и беды людей. Вы тоже считаете, что пожар подстроили?
– Подобное происходит уже не впервые. Омерзительный способ расширить территорию. И никто не готов рассказывать правду – это означало бы лишиться привилегий. Фрисия заботится о своих надсмотрщиках: подкупает их, одаривает, дает им почувствовать себя принцами в своем королевстве, платит им немалые деньги, приглашает их на приемы в особняк. И всем известно, чем она промышляет.
– В том числе и ее мастеру сахароварения.
Виктор резко поменялся в лице, и Мар мгновенно раскаялась в своей грубости. Но исправлять что-либо было уже поздно, потому она даже не попыталась.
Виктор с минуту обдумывал предъявленное ему обвинение.
– Вот видите, – сказал он наконец, – у всех у нас за плечами мрак.
Мар молча продолжала обрабатывать рану; Виктор же выглядел уязвленным адресованными ему словами.
– Колоны приобретают земли все дальше и дальше от асьенды, но та неизбежно их настигает, – сказал он. – Меня поражает их конформизм. Будь я колоном, то давно бы уже поджег всю плантацию. С тех пор как дона Педро отлучили от принятия решений, несправедливости множатся, как тараканы. Фрисия правит железной рукой, а железо может взять только огонь.
– Почему на нее никто не донесет?
Виктора сотрясло язвительным смехом.
– Правосудие смотрит в другую сторону. Оно стремится обеспечить безопасность владельцам крупных заводов. Асьенды приносят доходы, которые затем направляются в Испанию. Колоны работают на себя, доходов от них нет, и тростник их продолжает дешеветь. Фрисия снизила цену вдвое. Два песо за каждую арробу[18] – это ничто. Только никого это не волнует. Все понимают: за обращение к властям будут последствия. Кубе бы уйти ненадолго под воду – очиститься от разъедающих ее нечистот.
– Вы всегда такой фаталист, сеньор сахаровар?
– Были бы эти домыслы абсурдны. А еще я очень сочувствую, что вы очутились здесь. Здесь борцам за справедливость не место.
– Вы бы лучше за Паулину побеспокоились. Она чувствительнее меня. Я… Я ко всему привыкаю.
– Ошибаетесь, сеньорита Мар. Ей здесь придется намного легче. Она чувствительна – это правда, но ее не беспокоит то же, что и вас. Она ни за что не приблизится к баракам, ее не волнуют потерявшие свои земли колоны. Она конформистка и считает, что так эволюционирует мир и что менять его ход ей не пристало. Вы же, напротив, покинете этот остров совершенно другой – если вообще сможете его покинуть. Вас тяготит неравенство, и ваше чувство справедливости непреклонно. Ваши взгляды на жизнь так похожи на мои, что мне даже не по себе.
Держа его раненую руку и глядя ему в глаза, Мар сглотнула. Виктор, казалось, знал ее лучше, чем она думала; она спрашивала себя, сколько всего Паулина успела ему о ней рассказать. Виктор как будто читал ее мысли.
– Вы меня не знаете, – ответила тем не менее Мар и взяла ножницы, – сколько бы всего Паулина вам обо мне ни написала.
