– У меня их тоже нет. Но если бы кто-то силой попытался забрать у меня сына или дочь, то, будь я отцом, ему пришлось бы убить меня выстрелом в самое сердце, ибо даже с простреленной ногой я бы набросился на него в попытке уберечь ребенка. А прострели он мне обе ноги, тогда я пополз бы за ним на груди, словно жаждущая крови змея. И – клянусь – совесть бы меня нисколько не мучила.
Мар поразил дикий блеск его глаз. Его заявление исходило из самой глубины души, и она поняла: в случае необходимости он защитит свою семью любой ценой. Мар, которой повелевал разум, вдруг обнаружила, что эта черта Виктора, шедшая вразрез с ее убеждениями, приводила ее в полное замешательство и вместе с тем больше всего ее привлекала.
Не зная, что ответить, встревоженная собственными мыслями Мар лишь молча стояла, держа руку Виктора.
– По крайней мере, азиаты здесь на хорошем счету, – через некоторое время наконец произнесла она.
Ее слова рассмешили Виктора, и впервые в жизни ей показалось, что она сказала какую-то глупость.
– Они действительно другие – отрицать это невозможно. Когда я устроился в асьенду, я попытался с ними сблизиться. Я искал компанию, в которой чувствовал бы себя как с моим китайским учителем, Лао Ваном. Я, знаете ли, большой почитатель их культуры. Но всякий раз они встречали меня поклонами и однословными фразами, перед которыми всегда добавляли
– Так, возможно, и есть, – со вздохом произнесла Мар, глядя в его карие глаза-миндалины.
– Сеньорита Мар… Сейчас вы не слишком-то рациональны.
Она потупилась, затем снова посмотрела ему в глаза.
– Не все в этом мире поддается рациональному объяснению. Вы это знаете – и они тоже.
– Возможно, это заслуга терпения и кропотливой работы. – Он поднял здоровую руку и коснулся ее щеки, чего она совершенно не ожидала. – Во время прикосновения мы слышим язык кожи. Это нечто эфемерное, как произнесенное на ухо шепотом слово, которое постепенно превращается в пробегающий по всему телу трепет. Нужно лишь быть внимательным и научиться слышать незамутненным разумом. Тогда у любого получится.
– Не думаю, – прошептала она, плененная мгновением близости.
Виктор отнял руку. Овладев собой, Мар отвела от него взгляд и снова сосредоточилась на ране, делая вид, будто не придала этому прикосновению никакого значения, в то время как от тепла его руки у нее перехватило дыхание.
– Как бы там ни было, – непринужденным тоном продолжил Виктор, – я выяснил, как эти китайцы оказались в асьенде. Они оставили свою страну в поисках лучшей жизни и уехали на Филиппины – еще один, как вам известно, испанский анклав. Но их посадили на корабль, не сообщив им, куда тот направлялся. Два месяца спустя их высадили в Гаване и отправили на работу на тростниковые поля. Какая подлость, не правда ли? Внезапно они очутились в меньшинстве среди значительно превосходивших их по численности африканцев, которые их не приняли; а завладевшая ими кучка европейцев, не сумевшая понять их культуры, просто их презирала.
В течение первых пятнадцати месяцев в асьенде им не платили. Так с них вычли все расходы за дорогу с Филиппин: билет, питание, консульские сборы… Им даже засчитали смерти сородичей на корабле, накинув каждому еще по десять песо. А если они захотят вернуться домой, то им придется работать даром еще пятнадцать месяцев. Говорят, будто у них нет ни малейшего представления ни о морали, ни о порядке, будто они полны пороков. Но так говорят лишь те, кто их не знает и не понимает, что быть должным в Китае означает находиться во власти кредитора, имеющего право требовать от них все что угодно, и отказаться они не могут. Подобное обречение лежит на их плечах тяжким грузом, они становятся покорными, и исполнительными, и неразговорчивыми. Они чувствуют себя обманутыми: будучи свободными работниками, из-за долга настоящей свободы они лишены. – Немного помолчав, Виктор добавил: – Любопытно, но мне они напоминают о чарующем черном небе, усыпанном разноцветными огнями. Вам доводилось когда-нибудь видеть праздничный салют?
– Лишь один залп в Коломбресе, и то он был одноцветным.
– А теперь представьте, как простор размером с эту асьенду озаряется сотнями одновременно разрывающихся огней, заливающих все вокруг цветным светом. Больше мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. Этот униженный народ подарил миру шелк, бумагу, книгопечатание, компас… А для нас они – всего лишь не способные самостоятельно думать существа. Зачастую мы путаем бедность с отсутствием ума.
