Перед уходом Фрисия попросила доктора Хустино, Рафаэля и Мар выйти на крыльцо. Там их дожидался фотографист с аппаратом, готовый запечатлеть первый рабочий день медицинской части в асьенде. Мар встала между отцом и Рафаэлем, и вспышку спустя все вернулись к своим обязанностям.
Готовившей вместе с Рафаэлем лекарства Мар стало любопытно, какой была последняя война.
– Вам лучше не знать, сеньорита Мар.
– Вы тоже считаете, что скоро произойдет новое восстание?
– Разговоры об этом не утихают вот уже пятнадцать лет – с тех самых пор, как закончился предыдущий конфликт. Я, честно говоря, очень надеюсь, что они ошибаются. Теперь – что в газетах, что на столичных митингах – о Войне за независимость говорят со всем пафосом. Я бы в нее и не верил, да только американцы, потирая руки, уже начали прокладывать себе дорогу. Теперь это секрет на весь свет: они хотят Кубу и в газетах то и дело пишут о том, какие мы, испанцы, плохие и как угнетаем здесь негров. Можно подумать, их неграм живется лучше. И это не говоря об индейцах. Со времен окончания Гражданской войны в США Северная Америка изо всех сил – и, надо сказать, не без успеха – демонстрирует, насколько они цивилизованные и развитые, а правительства тем временем спорят между собой, как быть с проживающими на их территории низшими расами: подчинить их своей власти или же продолжать вести с ними борьбу до полного истребления. Общественное мнение поддерживает несчастных кубинских повстанцев и в то же время судит тех, кто осмеливается подать голос у себя же дома. Сплошное лицемерие, вам не кажется?
– Я бы сказала, политика выживания.
– Если американцы хотят Кубу – а они ее хотят, – то рано или поздно ее получат. Одна империя находится на последнем издыхании, другая – только родилась. Так и складывается история.
– У вас есть семья?
– Жена и трое взрослых сыновей. Они живут в Санта-Кларе. Как закончится сбор урожая, я уеду домой.
Некоторое время спустя Мар вышла на порог дожидаться отца. Там, на скамье, сидела Паулина. При виде нее она тут же поднялась.
– Я ждала тебя, – призналась она.
– Отец тебя осмотрел?
– Да. Говорит, что я уже здорова и что зрачки сузились.
– Наверное, это все мигрень.
– Может быть. – Паулина в нерешительности склонила голову. – Я… хотела сказать тебе, что…
– Что вы с Виктором женитесь в воскресенье? – Паулина подняла на нее глаза. – Я знаю. Все уже знают. Что ж, рада за тебя.
Паулина закатила глаза.
– Это неправда.
Разговор прервали внезапно раздавшиеся поблизости крики. Паулина снова заговорила, но Мар одним движением руки остановила ее. Голоса принадлежали детям: то ли драка, то ли ярая ссора – разобрать было трудно. Повисла тишина, за которой вновь последовали вопли отчаяния.
– Что там происходит? – произнесла Мар, сбегая по ступеням медицинской части и направляясь в сады особняка.
Паулина обернулась на дверь, охраняемую Орихенесом. Из нее как раз выходила Фрисия, и Паулина не осмелилась последовать за Мар.
Новый крик, смешанный с плачем, заставил Мар прибавить шаг.
Уже в саду она пересекла зеленый газон, миновала цветочные клумбы и оставила позади высокие пальмы. Крики и плач становились все отчетливей и неистовей. Она была уже рядом, но из-за обильной растительности разглядеть ничего не могла. Раздался очередной вопль, указавший ей путь; послышались новые голоса: детей было несколько. Смех. Издевки. Ее охватило дурное предчувствие. Сделав еще несколько шагов, за пышной магнолией она увидела их. Приблизилась. Сердце в груди так и сжалось.
– Оставьте ее!
Солиту окружали трое мальчишек старше ее. Среди них был Педрито. Один держал ее за руку, другой задирал ей платье, а Педрито тем временем бил ее палкой по нагим ягодицам. Солита вопила от боли на виду у растерянного садовника, везшего деревянную тачку, набитую ветками и листвой. Лицо его исказилось, но вмешиваться он не собирался.
Мар думала, что при звуках ее голоса они отпустят Солиту и убегут. Но она ошибалась. Педрито продолжал ее бить.
Мар подошла к нему, выхватила у него из рук палку и замахнулась ею, желая обрушить на него всю свою злость. Двое других убежали. Педрито прикрыл голову руками. Мар стиснула зубы, не опуская палки; от усилий, которых ей стоило себя сдержать, задрожала рука.
– Не смей ее трогать, а то…
Педрито понял, что дочь доктора его не ударит, и, выпрямившись, вытаращился на нее.
– А то что?
В его взгляде отражалась жестокость, не свойственная ребенку двенадцати лет.
– Чувствуешь себя храбрецом, когда бьешь маленькую девочку?
Педрито в ответ лишь растянул губы. Улыбки зловещей Мар не видела никогда. Она представила себе круглолицего розовощекого карапуза, избивающего Ариэля плетью, и внутри у нее все так и сжалось. К ней подбежала Солита, вцепилась ей в ноги и, плача от боли, спряталась носом в складках юбки, будто бы от этого он исчезнет. Но нет: Педрито, окруженный мраком жестокости, коей было отмечено его будущее, по-прежнему стоял на месте.
Мар не могла отпустить его без выговора, соответствующего его проступку.
– Когда-нибудь твои удары тебе вернутся, и спасти тебя будет некому.
