— Характерных следов, как если бы что-то волокли, на снегу нет, — поспешно отрапортовал Роман, — Следов вообще нет, так что я смею предположить, что волк их замел хвостиком. Фиг его знает, куда он увел старушку, может быть, в поместье, к Анхелю под крылышко, то есть под лапку, да паутинку, а может, бункер себе завел для тайных злобных и зверских опытов… — виконт сделал страшные глаза и замогильным голосом продолжил, — И теперь он будет пытать и мучить несчастную бабульку, пока не замучает ее окончательно! Не знаю, зачем ему это нужно, но гроссмейстер псих, так что…
— Живо представляю, как Чеслав заставляет прабабушку играть с ним в шахматы под дулом пистолета, — буркнул Анри и, тяжело вздохнув, присел на тахту, облокачиваясь о собственные колени, — Так чего делать-то? Деду рассказать в любом случае придется — если мы бросимся в погоню за рыжим сами, он нам потом головы открутит.
— Если будет, что откручивать, — оптимистично вставил Ричард и, глубоко вздохнув сам, присел рядом с юношей, — Но ты прав, мальчик мой. Я полагаю, нам следует возвратиться в замок и поставить обо всем в известность наших друзей и родных. Не знаю, на что может быть способна Альжбета в руках Чеслава, но, если он ее зачем-то похитил — мотивы у него были. И мотивы эти вряд ли нам понравятся.
— Эй, сухопутные! — Чарли, краем уха прислушивающийся к разговорам спутников, и краем рта даже в них участвующий, но при этом старательно изучающий перевернутый стол и раскиданные листы бумаги, неожиданно взмахнул рукой, привлекая всеобщее внимание.
— Идите сюда, смотрите!
Анри и Ричард поспешно поднялись; Роман шагнул вперед.
Луи подошел и замер, чуть согнувшись и вглядываясь в придерживаемый мыском тяжелого морского сапога один из листов бумаги, испещренный непонятными каракулями.
Прямо поверх них, сделанная чем-то красным, тянулась надпись: «Пусть кровь моя укажет вам путь к смерти».
…Великий мастер с размаху ударил тыльной стороной кулака по стеллажу, возле которого стоял. Стеллаж затрещал, зашатался; на пол посыпались книги и древние пергаменты. Мужчина, не обращая на это внимания, продолжал смотреть прямо перед собой, на треснувшее от его удара крепление.
— Ты чувствовал боль? — голос его звучал очень ровно, очень спокойно, и можно было подумать, что Альберт вовсе и не гневается, однако, Анри слишком хорошо знал своего деда.
— Да… — он осторожно отступил, не желая попасть под горячую руку и опустил подбородок, — Боль и страх, и еще что-то странное… как будто смерть, но какая-то незавершенная, не законченная, как будто…
— Не добил, — встрял Роман, — Пристукнул малость, а бабка крепкой оказалась, вот он ее и…
Ричард дернул племянника за рукав и, послав ему предупреждающий взгляд, поднес палец к губам. Схлестнуться с разгневанным мастером сейчас было бы опрометчивым решением, а виконт нескрываемо нарывался.
Впрочем, Альберт не обратил на это внимания. Медленно, очень медленно, размеренно и спокойно он поставил сжимаемую им в руках книгу обратно на полку покосившегося стеллажа и, скользнув пальцами по треснувшему креплению, привел его в надлежащий вид.
— Что еще? — голос его звучал все так же ровно и спокойно, без каких-либо видимых проявлений ярости, поэтому Роман решил опять рискнуть.
— Записочка, о, великий мастер, — парень склонился в шутливом поклоне, весь занавесившись длинной шевелюрой, — Скромное послание всем обитателям нашего славного замка от вредного врага, который никак не хочет благородно закопаться под землю и оставить нас в покое.
Ричард слегка толкнул племянника в бок, сдвигая брови. Ерничать, на его взгляд, сейчас было совсем не подходящее время.
— Одно предложение, написано поверх рисунков прабабушки, — Анри, полностью солидарный с оборотнем, пожал плечами, — «Пусть кровь моя укажет вам путь к смерти», но…
— Написано не кровью, — прервал его Лэрд, чувствуя, что настала его очередь, — Я не знаю, что это — цвет похож, но запах крови Чеслава я всегда сумею отличить. Если только писал он ее кровью… — заметив, как потемнело лицо мастера, мужчина заторопился, — Но, вообще говоря, эта надпись в принципе ничем кровавым не пахнет! Уж моему носу мы доверять можем, я все-таки в этом спорте не новичок.
— Слушай, дядя, а я вообще не понимаю, чего ты так психуешь! — Роман, органически не могущий оставить какой бы то ни было разговор без своего вельможного участия, вновь подал голос, упирая руку в бок, — Ну, похитил Чес бабку, ну и что с того? Ты ж ее сам терпеть не можешь, видеть не желаешь — какая ж тебе, на фиг, разница, что песик с ней сделает? Глядишь, да до косточек не обгложет…
— Она моя мать.
Голос великого мастера рассыпался по библиотеке звоном столкнувшихся клинков. Темные глаза его, казалось, потемнели еще больше.
— Какая бы она ни была, — размеренно, нарочито чеканя слова, продолжил Альберт, — Но она — моя мать, Роман. И я не позволю какому-то псу без роду и племени похищать и мучить ее!
