Она выразила желание свое и сына-государя встретиться с митрополитом Даниилом и поговорить в свободном философском диспуте о Божьей благодати и мудрости при управлении государством, о перетекании добра во зло и зла в добро, о том, возможно ли, и каким способом, согласовать существование зла с целесообразным мировым и русским государственным порядком…
Она недаром передала просьбу о встрече с митрополитом через духовника, а не через личные властные каналы, через того же конюшего Овчину… Недаром…
В конце концов, через того же конюшего Елена Глинская знала о духовной переписки дипломата Карпова и митрополита Даниила, о жестком, немного даже брезгливом совете духовного пастыря все «перетерпеть», ибо только в православном русском терпении вся мудрость и благодать…
А как чудно и тонко написал умница дипломат: «…князь бывает любим своими подданными, а за приверженность к справедливости его боятся, ибо милость без правды есть малодушие, а правда без милости есть мучительство». А митрополит талдычит об одном терпении. И мудрец находится на общий посыл митрополичий: «Долготерпение без правды и закона общественного в людях доброе разрушает и дело народное в ничто обращает, дурные нравы в царствах сеет…»
– Все ли можно вытерпеть? Все ли надо терпеть? – выпалила на прощание Елена духовнику прямо в лицо. – Может, безгласное, недеятельное терпение – тоже грех тяжкий?
Тот от удивления открыл рот. Так уж получилось, что в этот день за великой княгиней у него должна была исповедаться Елена Бельская-Челяднина. И он боялся, что встретит ее с таким же открытым от удивления ртом и испуганными от случившегося с ним душевного потрясения глазами…
«Безгласное, недеятельное терпение – благо или?..» Мучимый этим вопросом духовник встретил придворную боярыню Елену, супругу опального Дмитрия Федоровича, чтобы испугаться уже не терпению, а мировому злу в человеческом обличии…
Когда матушка его, семилетнего государя Ивана, улыбалась – а было это все реже и реже – ее бледное изможденное лицо делалось несравненно лучше, чище, восторженней, и все вокруг, в волнах ее улыбки расцветало весенними красками. Тогда Ивану так славно было купаться в волнах ее лучезарной улыбки – плыть и плыть, заплывая в неведомые безбрежные дали… Но как редки стали улыбки его обожаемой матушки… Словно идешь по мрачному, холодному, без птичьих голосов лесу, в ожидании хоть какого-нибудь весело журчащего ручья или озерца веселого в цветах и травах, но встречаются только затхлые одичалые болотца с густой стоялой водой и безжизненными водорослями, не годными в корм для лесных обитателей.
Матушка Ивана за последний год сильно подурнела: нездоровая бледность, черные круги под глазами, то лихорадочный блеск в глазах, то тусклость и безжизненность зрачков от бессилия что-либо поправить в дрянной жизни и от внутренней не проходящей боли. Но Иван хотел сохранить навсегда в своей памяти ее улыбку, чтобы ощущать себя счастливым и веселым, чтобы с ней противостоять плохому настроению, невеселым мыслям и прочим неприятностям.
Но сегодня матушка Елена снова была печальна, более того Ивану показалось, что глаза ее были на мокром месте. Иван подошел к ней, сидящей, обхватившей двумя руками в горестных мыслях голову, легко дотронулся рукой до ее плеча и спросил:
– Ты снова плакала сегодня, матушка?..
Она не ответила. Медленно опустила руки, подняла на сына глаза, полные невероятной тоски и горечи, посмотрела пристально на сына. Привстала, обняла Ивана за плечи и поцеловала в макушку.
Прошептала сверху в ухо сыну:
– Я не хочу, чтобы ты видел меня плачущей…
Иван покорно кивнул головой.
– Хорошо, матушка…
Она снова поцеловала его в макушку и еле слышно прошелестела одними бледными губами:
– Это не все… Больше всего я не хочу, чтобы мой сын когда-нибудь плакал… Ты ведь не будешь плакать, сынок?..
– Не буду, матушка… – тихо сказал Иван. – Я сегодня в последний раз в жизни плакал во сне… Больше не буду…
– Тебе приснилось что-то страшное, сынок?..
– Нет, матушка, мне почудилось во сне, что ты мне больше никогда не улыбнешься. И мне стало так горько и одиноко, что я расплакался… В слезах проснулся – и сам этого испугался…
– Государям нельзя плакать по пустякам… – Елена строго посмотрела на сына. – На то они и государи, что должны сдерживаться…
– Государыням тоже негоже плакать… – Сказал серьезно Иван, опустив низко голову. – Государыням надо почаще улыбаться, чтобы веселей всем становилось на сердце…
Она ничего не ответила, только горько усмехнулась:
– Не до смеха мне сейчас, сынок… Тревожно на сердце… За всех нас, за тебя, в первую очередь… – Елена хотела сказать о тягостном предчувствии, ржавой иголкой вонзившимся в материнское сердце, но сдержалась и попыталась успокоить чем-то своего сына. – Полноте грустить и печалиться нам с тобой, сынок, развеять тоску надобно… Сегодня я пригласила к нам митрополита Даниила… Умные разговоры будем вести, речам мужа ученого внимать будем… Авось, развеемся…
