«Тебя бы травануть мгновенным ядом на мышьяке, – с ненавистью подумал Бельский, – чтоб не заносился, мол, иудеи всех умнее и коварней, что им там русопятые и татарчата с латинянами…». Но, растянув губы в вежливой и подобострастной улыбочке, тихо сказал:
– Прощай, Моисей, пожелай мне успеха и счастливого возвращения… Все ж Москву воевать меня хан посылает… Вот возьму Москву, тогда и поговорим еще разок, сверим наши планы… А пока, прощай…
– Уговорил… Успеха тебе… Еще успеем сверить наши планы… Твои-то мечты и планы мне понятны – о великом князе из клана Бельских или о власти на престоле вашей партии… Пусть будет по твоему… Удачи… Прощай, князь Семен Бельский…
Скорбные думы о близкой смерти витали в голове Елены Глинской… С некоторых пор заметил ее фаворит, конюший Овчина, что постепенно отдаляет его от себя, от сына Ивана его возлюбленная правительница, что в своем болезненном состоянии становится к нему гневлива и беспокойна, за малую провинность зло выговаривает дьякам его, наказывает, часто ссорится со своими сторонниками, наживает новых врагов из боярских партий.
И было отчего горевать и печалиться великой княгине, было отчего гневаться на нерадивость бояр и дьяков. Кожей, нутром чуяла правительница, что у нее земля из-под ног уходит, тучи сгущаются на политическом небосклоне. Не исполнились ее надежды наладить отношения с враждующими друг с другом боярскими партиями – не было у нее никакой опоры, кроме конюшего-фаворита. Бояре и дворяне московские, даже не опальные, а процветающие так и не полюбили правительницу. Частью потому, что великий князь Василий, вопреки старым русским традициям, развелся со своей первою женой Соломонией и женился на иноземке с татарской, литовской и иудейской кровью. Частью за предпочтение и возвышение непомерное, оказанное чуть ли не на следующий день после смерти супруга рядовому боярину, князю Овчине-Телепневу-Оболенскому. И эти части складывались в нелюбви к правительнице, и никакие успехи во внешних и внутренних делах государства, никакая образованность, никакая начитанность великой княгини не могли противостоять этой нелюбви, переходящей в ненависть…
Понятно, что не на пустом месте в боярской и дворянской среде возникли слух, об исполнении проклятия Соломонии – злопыхатели тыкали пальцем на глухонемого сына Юрия. Судачили о новом вытравленном плоде великой княгини и конюшего, о медленном отравлении неведомыми таинственными ядами цветущей Елены, всего за год превратившейся из юной красавицы в болезненную старуху. А все эти слухи усиливали вести, что Елена недаром замаливает грехи уничтожения дяди Михаила Глинского, дядей государя Ивана, Юрия Дмитровского, Андрея Старицкого, заточения и опалы князей Бельских, Шуйских, Воротынских, Ляцких и прочих выезжая часто на богомолье в монастыри.
А народ безмолвствовал на стогнах и ничего не понимал в интригах и заговорах вокруг престола, в тучах, сгустившихся над головой матери-правительницы и сына-государя. «Все равно ее отравят или убьют, открыв поприще многолетним боярским смутам, – шептались в народе, – хоть бы сына ее, государя Ивана, пожалели бы, раз на фаворите-любовнике первом боярине – конюшем, знамо дело, вздумали отыграться на всю катушку за свое унижение…»
В отличие от легких на подъем бояр, которых ветер перемен и измен мог сдуть и в Литву, и в Тавриду, и еще куда, великой княгине Елене некуда было бежать. Нигде ее не ждали – ни в Литве, ни в Тавриде… Никто не слал ей доброй весточки и надежды на спасение, сочувствующие ей и сыну-государю духом пали, зароптали. Власть готовилась захватить боярская партия Шуйских во главе с известным своею кипучей энергией жестоким князем Василием Шуйским-Немым, вместе с братом Иваном. Шуйские, воспользовавшись избиением партии Бельских, унижением партии Захарьиных только и ждали удобного случая, чтобы использовать усугубление болезни правительницы для окончательной нейтрализации конюшего Овчины и последних их немногочисленных сторонников.
