В объятых пламенем грудах лежали лишь повстанцы и те, кто был убит на их территории. Своих мертвецов треллианцы сжигали на аккуратных кострах на берегу под руководством жриц. Мертвых рабов-воинов тоже сжигали обособленно от повстанцев: треллианцы считали, что верные рабы лучше мятежников-предателей.
Что касается фейри, то по приказу Кадуана к погибшим относились с предельной заботой и уважением. Мы собирали тела своих, кропотливо прочесывая завалы, чтобы никого не пропустить, даже тех, кто был в таком ужасном состоянии, что опознанию не поддавался. Затем трупы заворачивали в шелковые саваны цвета слоновой кости и укладывали в ряд, подальше от общих погребальных костров. Теперь обугленные руины города местами прерывались полосами первозданной белизны.
Кадуан почти не разговаривал со мной – ни с кем из нас – все это время. Так прошли три дня – еда, сон, поиски погибших.
Но вот однажды Кадуан устало опустился на землю рядом со мной. Стояла глухая ночь. За все время, проведенное здесь, я еще ни разу не видела, чтобы он отдыхал.
– Зачем ты пришла сюда?
Я помолчала, изо всех сил пытаясь подобрать слова для ответа.
– Тебя не было слишком долго.
– И это имело значение?
Имело. Только сейчас я осознала, насколько уже отличаюсь от той личности, которой была, когда вернулась в это тело: слово, которое я никак не могла подобрать, звучало так – «беспокойство».
Осознавать, что я о ком-то беспокоюсь, было почему-то страшно.
Видимо, Кадуан догадался о ходе моих мыслей:
– Я не хотел, чтобы ты это видела.
– За все свои жизни я видела множество смертей.
– Я хотел уберечь тебя не от насилия. Я хотел…
Он уставился остекленевшим взглядом на разрушения вокруг, на аккуратные ряды закутанных в белую ткань тел:
– В тот день, когда люди пришли в Дом Тростника, они убивали, разрушали, жгли и резали, как будто просто выполняли свою работу. Многие фейри пытались договориться с захватчиками, но люди посчитали, что мы угрожаем их выживанию. И тогда мы превратились для них в животных. Во вредителей, от которых нужно избавиться.
Воспоминание было похоронено очень глубоко, скрыто под столетиями моей жизни под именем Решайе. Но в последнее время мысли о случившемся столетия назад все ближе подбирались к поверхности. Образ окровавленного тела Кадуана, лежащего в болотах, легко поднялся из глубин памяти.
– Знаешь, о чем я думал в тот день, когда полз от своего дома? Я думал: какая бессмысленная утрата. Тысячелетняя история и знания уничтожены одним глупым и эгоистичным решением людей. Целые жизни разрушены так, как будто они ничего не стоят. Расточительно.
Он выплюнул это слово, и его губы искривились от отвращения. Отвращение не исчезло, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на обугленные останки некогда великого города.
– Людям все равно. Они готовы фанатично уничтожать и выбрасывать все без остатка. А здесь я помог им это сделать. Ради этого я пожертвовал жизнями фейри. А эти люди так сражались. Как они кричали… – Кадуан, казалось, вспомнил, что говорит вслух, подобрался и отвел глаза. – Я не питаю иллюзий насчет моей задачи. Но этот штурм… Он слишком сильно напомнил мне о вещах, которые я предпочел бы забыть.
И сделал Кадуана похожим на чудовищ, которых тот поклялся уничтожить.
Он жаждал услышать от меня, что сделал правильный выбор? Я не хотела его ободрять. Возможно, кто-то из советников короля сумел бы подобрать выверенные утешающие фразы, наподобие: «Идеального решения просто не существовало», или «У вас не осталось выбора», или «Вы поступили так, как будет лучше для Эла-Дара». Возможно даже, что все эти оправдания правдивы, но правда не обязательно должна быть приятной.
Я разозлилась не меньше Кадуана. Я не меньше его ненавидела этих людей и то, что они заставили его совершить.
– Я прекрасно знаю, каково это, – тихо произнесла я, – стать тем, кого ты ненавидишь больше всего.
– Я не допущу, чтобы мы превратились в них.
– Нет. Мы будем лучше.
Взгляд Кадуана метнулся ко мне, словно король не ожидал услышать такой ответ. Мне показалось, что впервые с тех пор, как я сюда попала, он видит меня по-настоящему.
От его взгляда по телу пробежала волна удовольствия.
Кадуан протянул руку – помочь мне подняться. Я взяла его ладонь, но лишь для того, чтобы провести пальцами по мягкой коже на внутренней стороне запястья, где бился пульс. И не отпускала даже после того, как встала на ноги.
– Мы будем лучше, – согласился он.
Это прозвучало как обещание.
В Эла-Дар мы вернулись, падая с ног от усталости. Я путешествовала с Меджкой, а Кадуан вместе с остатками войска должен был вскоре последовать за нами. Когда мы прибыли во дворец, я сразу же отправилась в свои покои и без сил рухнула на кровать. Теперь я понимала, почему смертным так нравятся всевозможные ложа. Когда тебе кажется, что из-под кожи вытекли все мышцы, мягкость перестает пугать.
Я даже не замечала, что погружаюсь в сон, пока не моргнула и не увидела туманный силуэт в дверном проеме.
Тут же села. Судя по виду Кадуана, он направился в мою комнату прямо с дороги: одежда в пятнах крови, лицо измазано грязью.
