— Покачай. Она песни любит, — деловито объяснила старшая сестра, бережно передавая младшую новой знакомой. Шмыгнула носом, пробурчала: — А я петь не умею.
Тяжелый теплый сверток лег в руки так, как будто они были предназначены друг для друга: строптивый детеныш и ее объятия. Тихонько напевая одну из мелодий Уго, девушка вернулась к окну. Очередной раскат грома кроха все равно услышит, зато шелест дождя станет для нее еще одной колыбельной. Маленькое смуглое личиком сморщилось, предвещая недовольный крик, но вдруг разгладилось, а Кончита вспомнила недавно слышанные стихи... И мелодия пришла сама.
Услышав тихий плач, свернула я с дороги,
и увидала дом, и дверь его открыла.
Навстречу — детский взгляд, доверчивый и строгий,
и нежность, как вино, мне голову вскружила.
Запаздывала мать — работа задержала;
ребенок грудь искал — она ему приснилась —
и начал плакать... Я — к груди его прижала,
и колыбельная сама на свет родилась.
Кончита опустилась на лавку, и тут же на ее бедре образовалась пара мягких лапок с деликатно втянутыми когтями. Баська потопталась немного, свернулась рядом с подругой хозяина и на пару с затихшим ребенком прислушалась к песне.
В окно открытое на нас луна глядела.
Ребенок спал уже; и как разбогатела
внезапно грудь моя от песни и тепла!
А после женщина вбежала на крыльцо,
но, увидав мое счастливое лицо,
ребенка у меня она не отняла.******
Три года. Долгих три года жизни без мечты, без будущего, нет, не будущего белой земли, а своего, маленького и дышащего. Но разве она хотела так много? Всего лишь укачивать своего ребенка, рожденного от любимого человека, а не чужую обворожительную девчушку, которая во сне смешно причмокивала пухлыми губками. Всего лишь.
Кажется, сердце остановилось, когда сквозь стук капель о листья под окном она услышала знакомые голоса. А потом дверь в хижину распахнулась, и на пороге появился огромный, темный, мокрый до нитки, со слипшимися в мелкие колечки черными локонами и широкой ласковой улыбкой, ее — Милош.
Даже с детства закаленного великана порядком потрепал долгий переход через сельву и зарядивший к вечеру ливень. Спасали только спутники. Менее крепкого Гая приходилось то и дело поддерживать, а порой и перетаскивать на себе через особо топкие места, зато время от времени он принимался сыпать плоскими грубоватыми шуточками, и идти становилось легче. Уго, казалось, был то ли вытесан из камня, то ли вырезан из ипе, разве молчал еще больше обычного, что прежде Милош полагал попросту невозможным.
Поэтому темно-розовая в дождливых сумерках стена трицвета подарила совершенно детское предчувствие волшебства. Лекарь коротко, пожалуй, даже небрежно поздоровался с вышедшим из-под навеса братом ордена, спросил, добрались ли до деревни Кончита и Шеннон, и в несколько широченных шагов дошел до двери.
В комнатке с привычно низким потолком гостеприимно рыжело пламя в очаге, а рядом с ним — космы Шеннона, который помешивал что-то ароматное в котелке. Тут же, на земляном полу, устроилась девочка, рисовавшая ножом на коре. И у окна, на лавке, почти черная в полумраке, озаренная каким-то внутренним светом — Кончита. Тугие косы, строгое задумчиво лицо, обращенное к сладко сопевшей у нее на руках малышке. Чужой малышке.
— Мяу! — и, конечно же, Баська, которая беззвучно спрыгнула на пол и теперь уселась у его ног в ожидании законного, неприлично запоздалого поглаживания.
Через четверть часа все трое вымокших насквозь путников сдали свою грязную, пропахшую потом одежду Кончите и с удовольствием облачились в штаны и рубашки Шеннона и доброго хозяина. Суп единодушно признали готовым — горячее, значит, съедобно — и расселись на полу возле очага. За неимением достаточного количества лавок.
Гай пространно, красочно расписывал свое отношение к лианам, корням, которые непристойно поднимались от земли аж до колен, паукам, змеям, муравьям, чавкающей земле, слишком частым дождям и слишком палящему солнцу, чересчур неприступным девушкам-рохос, а также их мужьям, что истолковывают некоторые его жесты и взгляды чересчур буквально.
— Не каждый мужчина стремится стать оленем, — подал голос Уго. Впервые за весь вечер.
— Да я ж! Да ни за что! — задыхаясь от праведного гнева, воскликнул Гай.
— Тебе напомнить, за какое именно «ни за что» ты ее хватал? — ехидно предложил Милош. Кончита под боком и Баська на коленях активно заворочались, намекая, за что именно их обеих неплохо бы схватить.
Шеннон заржал, выплескивая на рыжую щетину полупрожеванные бобы. Кончита сделала страшные глаза, призывая друга к порядку. Пусть годовалая малышка и спала уже в соседней комнате, но смех нерея вполне могли услышать и на другом конце деревни.
В дверь постучали, коротко, но очень громко.
— Плохо дело, — покачивая седой головой, произнес вошедший в комнату знахарь. — У Риты огненная лихорадка.
