Унылые дождливые дни сменились безжалостной жарой. За четыре дня с теми же симптомами, что и Рита, свалилось еще шестнадцать деревенских, включая троих детей. Наутро после страшного известия Милош попросил Уго проводить Шеннона и Гая до ближайшего поселения. За три года матросы «Гринстар» не раз сталкивались с тем, что они переносят местные заболевания гораздо тяжелее рохос. Что уж говорить о таком недуге, как огненная лихорадка?
Молчаливый рохо подумал несколько мгновений, кивнул и собрался было заняться сбором еды в дорогу, когда со двора послышалась приглушенная нерейская ругань. Шеннон втащил в хижину дрожащего от озноба Гая. Серые смешливые глаза бывшего циркача уже затянуло мутной пленкой болезни.
Укутав друга в теплое пончо и ожидая, пока заварится снадобье из листьев светоча, Милош мучительно размышлял, что же делать с Шенноном. Отправить его прочь из Альчикчик, пока не поздно? Но если Гай, не подходивший накануне вечером к Рите, занемог, то Шеннону, который приволок его в дом, опасность грозила с еще большей вероятностью. Или нет? Услать его подальше — а вдруг свалится в пути на плечи Уго? Да еще вместе с самим Уго... Оставить здесь, чтобы захворал наверняка? Зато под присмотром двух лекарей...
— Не морщи лоб. Я никуда не пойду, — объявил Шеннон, вытряхивая друга из раздумий.
На следующий день он метался в бреду рядом с Гаем.
То, что Уго сообщил Милошу и Кончите на развалинах Эцтли, оказалось не легендой, а самой доподлинной правдой. Листья сердце-цвета и впрямь обладали целительной силой и лечили они не только огненную лихорадку, но и другие, не столь кровожадные, зато довольно мерзкие заболевания. Однако на то, чтобы выяснить, что нужны именно листья, как их сушить, с чем смешивать и с какой частотой подавать, ушло около двух лет. Сам Милош ни разу не сталкивался с эпидемиями, но ему передавали через связных Hermanos, что в нескольких деревнях удалось сократить смертность до двух человек на десяток, а в одной — аж до одного. И эти цифры стали, наверное, самым дорогим подарком ему от жизни — после рождения Али и Саида.
В знойном, гудящем от назойливых насекомых воздухе Альчикчик эти счастливые цифры повернулись к нему жадным, дышащим смертью оскалом. В деревне проживало около ста двадцати человек, взрослых и детей. При самом лучшем исходе погибнут двенадцать, при худшем — двадцать четыре. Двадцать четыре! Уже заболели Гай и Шеннон, а Кончита, его Кончита крепко обнимала Риту в первые часы заболевания. Пока его paloma держалась, но... Но.
Посоветовавшись со знахарем, они решили собрать всех заболевших в двух хижинах. Попробовали было запретить визиты родственников, но деревенский совет взбунтовался, хотя требования лекарей являться лишь бездетным родичам, не подходить близко к хворым и не касаться их решили соблюдать.
Хуже всего приходилось детям. Вот тут Милош проявил свой деспотизм фёна и великана во всей красе, наорал на несчастных родителей, напомнил, что у них вообще-то есть еще дети, которые могут слечь вслед за своими братьями и сестрами, если не отказаться от посещения лазарета, а одному отцу, вдовому и сердечному, врезал, когда отпихивал от дверей хижины. Он еще не знал, что через четверть часа после его ультиматума постоянно находиться при исстрадавшихся детях вызовется Кончита.
— Я контактировала с Ритой. У меня нет своих детей, — невозмутимо пожала плечами роха. — Как член ордена я могу исповедовать умирающих.
Пять дней его paloma практически не отходила от ребят, которых теперь было семеро. Она четко выполняла приказы Милоша-лекаря, как в Эцтли беспрекословно подчинялась Милошу-бойцу. Подавала снадобье строго по часам, смазывала ярко-алые пятна на коже мазью, которая хоть немного унимала жгучую боль, пела по просьбе детей песни, перебирая струны гитары Уго, и рассказывала сказки. На шестой день на правах сестры ордена она проводила в последний путь первую жертву огненной лихорадки — того самого нескладеныша, который совсем недавно читал на уроке древнюю поэму рохос.
Поздно вечером после похорон, когда сумерки дарили деревне и больным долгожданную прохладу, а над цветами кружили бражники, Милош в очередной раз вошел в детский лазарет. Но не в качестве медика.
— Кончита, можешь оставить их на час, за ними присмотрят.
— Кто? — только и спросила девушка.
— Гай.
Наверное, стоило радоваться тому, что в деревне царило безветрие. Шеннон чувствовал себя после болезни квелым сынком какого-нибудь лимерийского купца, а не крепким выносливым нереем, которому не то что на суше, в море шквалы нипочем. По словам Милоша, его жизнь где-то сутки висела на хлипком, подгнившем и потертом шкертике, но он все-таки выкарабкался. В отличие от Гая.
Поддерживаемый Уго, Шеннон со скоростью улитки доплелся до могилы товарища, с которым не смог попрощаться, потому что валялся без сознания. Всего на кладбище Альчикчик появилось одиннадцать свежих могил.
— За два дня никто больше не заболел... Как думаешь, отпустила, гадина? — медленно, прерываясь из-за одышки, спросил он у рохо.
