— Бог знает. Я — человек, — флегматично ответил Уго, сорвал маленькую желтую орхидею и положил на холмик.
— Уго! Уго! — со стороны деревни послышался отчаянный детский голосок. Рита. Она поправилась в числе первых, и сильный организм здоровой с рождения девочки быстро справился со слабостью.
Рохо поднялся на ноги и помог встать нерею.
— Уго, Шеннон! Там... Милош и Кончита... Оба горячие!
И Шеннон позавидовал Гаю.
Родные объятия приносили жуткую, сводящую с ума боль. И без прикосновений знаки огненной лихорадки, кажется, прожигали кожу насквозь, до мяса, до самых костей. Но они прорывались друг к другу. Стискивая зубы, проваливаясь в полуобморочное состояния, не разбирая, где чей стон и где чья судорога. Перед глазами плясали разноцветные пятна — бирюзовые, пурпурные, лиловые. Сквозь звон в ушах до них доносился жалобный мяв, чьи-то всхлипывания и молитвы. Они обнимали друг друга. Шептали — то ли бред, то ли признания, то ли обрывки каких-то очень-очень важных, бесценных мыслей — растрескавшимися от жара губами, смутно ощущая вкус крови, своей ли, чужой.
На стенах распускались золотые и перламутровые цветы. Их полупрозрачные лепестки трепетали в неподвижном раскаленном воздухе и замирали, испугавшись приближения черных бражников с узорами в виде бледных черепов на мохнатых телах. Белые, мутно-стеклянные грибы стекали с потолка прямо к постели и превращались в барашки лазурных волн, которые ластились к их пылающим рукам, кусая солеными зубами сухую кожу.
Незримая рука выкладывала в воздухе слова из пестрых зерен маиса. Язык казался смутно знакомым, и в то же время нельзя было прочитать ни единой буквы. Зерна тихонько терлись друг о друга и шептали:
— Еда... Еда... Есть еда?..
Вокруг огня в очаге водили хоровод эбеновые фигуры с ветвистыми хвостами, многочисленными конечностями и головами в причудливых коронах. Они кружились в совершенно безумном ритме, изредка останавливаясь и выкрикивая фразу, из которой можно было разобрать лишь конец:
— … o muerte!*******
В воздухе пахло горелым. Огненные пятна спалили, наконец, кожу, мышцы, а кости проломило изнутри, и два красных комочка мяса протянули друг к другу обрывки артерий и вен. Золотые лепестки взмыли в воздух и осыпались мерцающим звездопадом.
Деревня горькой воды и сладких лепешек оправилась от огненной лихорадки через полтора месяца после ее начала. Только седая ученица школы все еще передвигалась за пределами дома лишь с посторонней помощью. Но то, что она вообще выжила, жители дружно считали чудом.
За похоронами, поминками, слезами и возгласами радости все как-то позабыли о том, где именно застала болезнь маленькую Риту. Неожиданно об этом напомнил сам Хосе, отделавшийся двухдневной горячкой.
— Кончита, верно, ты хочешь судить меня? — глухо пробормотал учитель, явившись к инспектору, и его отросшие усы уныло повисли вдоль опущенных уголков губ.
— Ты считаешь, что тебя необходимо судить, — спокойно поправила девушка, отвлекаясь от записей и осторожно потирая глаза. Ей все еще тяжело давалась писанина в течение пары часов. — Из-за болезни Риты?
— Да-да... Я должен был заметить, что ей плохо, позвать знахаря, а я посчитал ее жалобы притворством...
— Будет. Но не суд.
Кажется, от невозмутимого тона инспектора и неопределенности ее слов Хосе сделалось не по себе.
На бревнах среди пурпура трицвета расселось сорок три жителя Альчикчик. Среди них — траурные ленты в волосах тех двоих матерей, чьим детям повезло меньше, чем Рите. Кончита невольно прижалась к Милошу. Она-то звала прежде всего родителей учеников и не подозревала, что после эпидемии столько людей заинтересуется школьным инцидентом больше, чем месячной давности.
— Не так уж все гибло с рохос и с нереями, да? — весело бросил обоим друзьям Шеннон.
— С корнильонцами тоже, — усмехнулся Милош и подмигнул Кончите.
— Бог справедлив, — серьезно подтвердил Уго.
И все четверо обернулись, кажется, отыскивая в пустоте улыбку Гая.
— Почему?
Первый вопрос Кончиты, заданный, вопреки всем ожиданиям, не Хосе, а родителям Риты, поставил супругов в тупик. Они долго молчали, переглядываясь, улыбаясь друг другу и своей выжившей дочке, краснея и качая головами.
— Он учитель. Ему виднее. И он от Hermanos.
— Он учился. В городе учился, знает, как надо. Не то, что мы, деревенские.
— И где учился. У корнильонцев. Куда нам, рохос...
— Так. Почему? — на этот раз вопрос был задан уже Хосе.
— У нас в академии студенты часто ссылались на недомогание, если хотели увильнуть от занятий. Вот я и решил... — торопливо ответил учитель, вставая.
— Нет. Почему ты в принципе решился на принуждение?
— Я... А как иначе? Рита не справилась с заданием, не сумела прочитать заданный отрывок, отказывалась, говорила, что ей тяжело и скучно. Как еще привить ей культуру?
— А ты спросил, почему тяжело? Что именно скучно? Посоветовался, спросил, о чем Рите хотелось бы почитать?
— То есть? — опешил Хосе и аж присел. — Откуда ей знать! Она же... — и тут полукровка осекся, будто разом увидев темные непроницаемые лица окружавших его людей.
