Они помчались к Сыри, не разнимая рук, и остановились лишь у оторванной створки, чтобы зажечь факел.
Поначалу коридоры и комнаты не отличались ничем особенным от прочих внутренних помещений крепостей трехвековой давности. Угрюмые низкие своды, грозные и манящие в свете факела. Они миновали камеры предварительного заключения, общие камеры, в одной из которых как раз и сидел Марчелло, и только тогда увидели.
— Камень и в самом деле плачет, — прошептала Хельга и судорожно сглотнула. Тронула влажную, мерцающую в отблеске огня стену: — Столько горя, как ему не плакать?
— Кто знает, прав или не прав
Земных Законов Свод, Мы знали только, что в тюрьме Кирпичный свод гнетет И каждый день ползет, как год, Как бесконечный год.*
— Откуда это, Али?
— Стихи одного лимерийского поэта. Нам их читал когда-то Кахал, а меня, помню, в холодный пот бросало. Я очень любил слушать, как он читал стихи, но этих строк боялся. Тогда не понимал, почему, хотя и знал, что он сам прошел через заключение. Потом, года через два или три после его казни папа рассказал нам в красках, что такое острог.
Изредка переговариваясь вполголоса, они обследовали несколько камер для осужденных на длительные сроки, с трудом заставили себя не сбежать из пыточной, а после долго не могли уйти из нее. Стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на сложные, искусно выполненные механизмы, созданные с единственной целью. В какой-то миг Али обессиленно опустил руку, и пламя лизнуло лезвие шкуросъемника, совершенно обычного — подобными ножами фёны свежевали дичь.
— Али? — Хельга испуганно стиснула рукой его плечо, а другой выхватила факел.
— Клеймо, — глухо ответил Али, бросился в сторону, и его вырвало на сырой каменный пол.
Уже в коридоре он объяснил сестре, которая взирала полными ужаса глазами на обыденную вещь в его руках, ставшую в этих стенах страшным инструментом:
— Посмотри внимательнее. Разве не узнаешь? Такое же клеймо на моем ноже. Клеймо Горана.
В полном молчании они осмотрели комнату врача, в архивном помещении вскрыли не слишком хитрый тайник, где нашли солидные тома с протоколами допросов, в том числе в пыточной, воочию увидели ступальные колеса, от работы которых не было никакого производственного толка. Заключенные просто ходили здесь отведенное им время, бессмысленно, бесцельно.
Тишина плачущих стен разрушала чувство времени, и им понадобилось найти ближайшее зарешеченное окошко, чтобы убедиться: снаружи по-прежнему была ночь. Вдруг в этом безмолвии склепа оба отчетливо услышали звуки, которые вряд ли принадлежали крысам. Али сделал знак Хельге, мол, осторожнее, и они крадучись пошли на источник звука.
Из-под приоткрытой двери очередной камеры лился свет. Кажется, факел, как у них, из тех, что хранились в комнатушке стражи у ворот. Али махнул рукой, приказывая сестре на всякий случай держаться в стороне, и заглянул в щель. И разом позабыл всю жгучую душевную боль.
Витторио, преображенный, с лихорадочно сверкавшими глазами и разметавшимися по гордым плечам медными локонами, вдохновенно рисовал на стене, по всей видимости, бывшей своей камеры.
Комнатка с покатым полом и лужей посередине, койками, которые, как знал Али, часто на целый день подвешивали к стене, крохотным окошком под самым потолком, эта скорбная комнатка расступалась перед размашистыми, нервными движениями кисти. В диком хаосе ярких желтых, зеленых, охряных пятен трудно было распознать что-либо осмысленное, но Али кожей чувствовал то, что вкладывал Витторио в это творение, разительно отличавшееся от мелких, убогих, сереньких работ, которые он время от времени показывал своему юному учителю рисования.
— Простите, Витторио, можно к Вам? — мягко спросил Али. Эльф вздрогнул от неожиданности, съежился привычно, но расправил плечи, едва понял, кто, кроме него, бродил по Сыри этой ночью.
— О, Али! Проходи, мой дорогой учитель, покритикуй своего ученика! — Витторио икнул пару раз за время своей короткой речи, и Али заметил, что он слегка навеселе, прежде, чем увидел бутыль с вином. Неужели днем не все растащили?
— Совсем не хочу Вас критиковать, — улыбнулся художник и выглянул в коридор: — Хельга, заходи, полюбуйся! Ничего в этом не понимаю, но как же чудесно!
— Здравствуйте, Витторио! — Хельга легко поклонилась преподавателю и совершенно искренне ахнула: — Правда, чудесно!
— Только вот... ик!.. одной краски не хватает, — с безумным заговорщическим видом проговорил эльф. Его глаза разгорелись пуще прежнего, когда он заметил шкуросъемник в руке Али. Тот понимающе кивнул, щедро ополоснул лезвие вином и протянул нож Витторио:
— Осторожнее. Лучше брать краску с тыльной стороны руки.
Алым брызнуло поверх пестрого буйства, медные локоны Витторио искрились, озаренные пламенем факелов, а Хельга рассмеялась серебряно, звонко и кинулась на шею эльфу. Принимая, радуясь, прощая. Али забрал из тонких алебастровых пальцев напоенный соленым вином клинок, и ему почудилась, что прежде ледяная, подло использованная палачами сталь вновь наливается родным теплом.
